люди, которые после Алкасер-Кибира*, пребывая в состоянии «крайнего национального истощения», по меткому выражению Оливейры Мартинша, искали своего единственного спасения в наивысшем проявлении мессианизма.
Действительно, когда мы взираем на сегодняшние беспорядки в сертанах и на безумных мессий, которые их начинают[124], на память тут же приходят прежние пророки с Пиренейского полуострова: король Пенамакора[125], король Эрисейры[126], – что блуждали по горам, искали себе славы мучеников и увлекали за собой, к своим идеалам, к своему безумию, к своей болезненной мечте, доверчивые толпы.
Предметы этого исторического сравнения разделяют три века. Но сходство точное, полное. В сельском обществе сертана время никуда не идет, сюда не проникла человеческая эволюция, воздух здесь пропитан идеями, которыми зажигали сердца людей Мигелинью или Бандарра*. Сходство полное: есть даже политическая мистика себастьянизма*. Пусть его больше нет в Португалии, но в сертанах нашего севера он сохранился целиком и полностью.
Но не будем забегать вперед.
Изменчивая религиозность в сертанах
Эти пережитки прошлого оказались – уже на нашей почве – созвучными особенностям местной среды, что определило особую психологию.
Человек сертана, как мы отмечали, в большей степени, чем кто-либо другой, подвержен немедленному действию земли. Он – переменная, определяемая волею стихий. Осознание собственной слабости перед природой усиливает постоянную тягу к чудесному, ощущение себя безвольным подопечным некоего божества. В более пригодных для жизни краях потребность в сверхъестественном покровителе не была бы столь сильна. Однако здесь личные склонности как будто увязываются с превратностями внешней среды, а из этого переплетения рождается фаталистическое безразличие к будущему вкупе с религиозной экзальтацией – в полном соответствии с описанным нами контрастом между импульсивным возбуждением и крайней апатией в повседневной деятельности. Учение миссионеров не могло не смешаться у жителей сертанов с ведущими идеями того времени. Поэтому несовершенное сознание местного населения в момент оживления активности – подобно старинной рукописи, начертанной поверх уже исписанного ранее пергамена, – проявляет на прекрасных идеалах непонятого католицизма все характерные черты низшей стадии развития.
Ведь и в спокойное время их религия имеет неопределенные, разнообразные черты. Подобно тому как чернокожие хауса переделали ритуал йоруба под католическую литургию и в столице Баии отправляют церковные таинства согласно порядку, установленному для своих фетишей[127], точно так же и жители сертанов, несчастные наследники вековых грехов, с мессы отправляются на дикие пиры африканских кандомбле* или индейских порасе́*. Нечего удивляться, стало быть, что в этой неопределенной религиозности возникают удивительные противоречия.
Умилителен вид семьи из сертанов, которая поздним вечером перед простым алтарем или образком святого молится в тусклом свете масляных ламп за души покойных или просит облегчения земных тягостей.
Культ мертвых впечатляет. Их хоронят в отдалении от поселений, на краю дороги, чтобы о них не забыли, чтобы о них всегда помолился идущий путник и оставил на перекладине креста цветок, ветку – мимолетное воспоминание, которое тем не менее всегда будет повторяться и возобновляться. И пастух, молнией несущийся на своем коне, непременно осадит его перед скромным крестом, воздвигнутым среди камней; сняв шляпу, он медленно проедет перед ним и помолится за спасение души человека, которого никогда не видел и который, быть может, был ему врагом.
Земля – несносная ссылка, мертвые всегда блаженны.
Смерть ребенка – праздничный день. В хижине бедных родителей царят вперемешку слезы и радость; звенят гитары; топает шумная самба; отовсюду слышны крики состязающихся певцов; а на фоне всего этого ангелочек с венчиком из цветов застыл между двумя свечками из воска карнаубы, своею улыбой отражая высшее блаженство возвращения на небо, к вечному счастью. К нему единственному стремятся эти наивные и примитивные души.
Однако в этой любопытнейшей религиозности есть и отвратительные черты, которые пятнают ее ужасными извращениями.
«Красивый камень»
Историки еще не добрались до волнений, сотрясавших сертаны от Мараньяна до Баии. Мы тоже не будем их описывать. Возьмем для примера только один первый попавшийся под руку факт.
В пернамбукском регионе Пажеу возвышаются последние гранитные скалы прибрежной формации. Утесы Серра-Тальяды причудливыми и величественными формами нависают над землею широким амфитеатром, попасть в который можно только через узкий проход между отвесными скалами. Посреди него, как огромный пюпитр, высится одинокий монумент – Педра-Бонита, Красивый камень.
В 1837 году здесь разыгрались события, напоминающие мрачные религиозные церемонии ашанти[128]. Один «просветленный» мамелюк или кафуз собрал жителей всех окрестных поселений и, взобравшись на камень, провозглашал грядущее пришествие зачарованного царства короля Себастьяна. Когда скала будет разбита – не молотом, а жертвенной кровью невинных детей, – великий король должен был появиться из нее в сопровождении своего блистающего воинства, чтобы безжалостно наказать неблагодарных и осыпать своими дарами тех, кто способствовал снятию чар.
Смертельный холод прокатился по сертану…
Безумец сумел заразить людей своим бредом. Вокруг чудовищного жертвенника столпились матери, протягивая младенцев, сражаясь за право своего ребенка стать первой жертвой… Кровь полилась на скалу ручьями, озером скапливалась вокруг него. Газеты того времени сообщали, что крови было столько, что по завершении ужасающего спектакля там невозможно было находиться.
С другой стороны, на другой чаше весов находятся не менее впечатляющие факты. Душа простака безвольна и инертна перед внешними влияниями. Руководимый ими, он способен перейти от крайней жестокости к крайней набожности.
Мы только что видели эту душу, совращенную фанатизмом. Посмотрим, как может преобразить ее вера.
Монти-Санту
Монти-Санту – легендарное место.
Когда в XVII веке открытие месторождений драгоценных металлов в глубине страны сделало внутренние районы более притягательными, чем побережье, в них надолго задержались искатели приключений, заходившие в сертаны с севера и отправлявшиеся к хребту Жакобина; их влекли миражи серебряных рудников, так что двигались они загадочными тропами Белшиора Диаса. Путеводной звездой в их скитаниях служила им маячившая на горизонте одинокая горная цепь, известная как Пикуараса́.
Сама она их тоже манила.
Всё дело в том, что на одном из ее склонов были выложены огромные каменные буквы – A, L и S – и рядом с ними нарисован крест. Конечно, это было знак: здесь, не к западу и не к югу, лежит вожделенный край богатств.
Безуспешно подбирались к ней посланники хитрого Мурибеки[129]; в конце концов усмиренным потигуарам и вооруженным мушкетами колонистам[130] пришлось податься в другие края…
И гора снова исчезла за холмами.
Но в конце прошлого века[131] ее заново открыл миссионер Аполониу ди Тоди*. Этот величайший апостол севера прибыл из миссии Масакара́ и был так поражен видом горы, которая «напоминает иерусалимскую Голгофу», что решил построить здесь часовню. Это должен был быть самый простой и самый внушительный храм католической веры.
Священник подробно рассказывает о подготовке работ и их ходе, а также об искренней поддержке и помощи, которую оказывали строителям жители соседних поселений. Он красочно описывает торжественную процессию, медленно поднимающуюся вверх, когда поднявшийся с равнин жестокий вихрь задул факелы; и, наконец, покаянную проповедь, в которой он призывал народ «в священные дни посещать святые места, поскольку здесь так не хватает духовного».
«И здесь, – так завершает он свой рассказ, – я, не в силах думать более ни о чем, сказал, что с этих пор гора больше не будет называться Пикуараса, но Монти-Санту – Священная гора».
Так силами природы и веры был воздвигнут удивительный храм, возвышающийся над всеми соборами земли.
Жители сертанов довели предприятие миссионера до конца.
Поднимаясь сегодня по трехкилометровому крестному пути, минуя одну за другой двадцать пять кирпичных часовенок, отмечающих этапы Христова пути, можно оценить постоянство и усердие местных жителей.
Стены имеют каменную облицовку; дорога местами вымощена камнем, а местами в кварцитовой скале вырезаны ровные ступени или сделано гладкое полотно, по которому сто лет назад двигались великопостные шествия[132] и поднимались толпы кающихся; это чудо смелой сельской инженерии. Первые
