манихеи, разрывающиеся между молодым христианством и древним буддизмом, последователи Маркиона, воздержники-энкратиты, умерщвлявшие плоть, все эти секты[136], из которых состояла зарождающаяся христианская религия, с их истерическими предводителями и преувеличенными до крайности толкованиями, сегодня были бы сочтены вопиющим безумием. А ведь они были нормальными. Они вполне соответствовали всем течениям того времени, когда Александр Пафлагонец баламутил Рим при императоре-философе Марке Аврелии с его фантастическими процессиями, мистериями и щедрыми жертвоприношениями, во время которых живых львов бросали в Дунай[137]…
История повторяется.
Антониу Консельейру был неотесанным гностиком. Рассмотрим внимательнее эти сходства.
Великий и ужасный человек
Безразличный ко всему параноик – пожалуй, не самая исчерпывающая его характеристика. Демонстрируемое им обращение к более ранним формам мышления и темперамент, выдающий помешательство, – несомненно, яркий пример умственной отсталости; но они не изолировали непонятого, неуравновешенного бунтаря-ретрограда от среды.
Напротив: эта среда его укрепила. Он был пророком, просветленным посланником небес, но тем не менее человеком со всеми его ограничениями, несвободным от страдания и смерти. Единственной его задачей было наставление грешников на путь спасения. Эта роль посланника небес его устраивала, ничего больше было не нужно. Он был простой раб, влачивший тяжелое ярмо своей миссии. Поэтому он и ходил по угрюмым сертанам, и его иссушенное тело было движимо одной только навязчивой идеей; впрочем, все его поступки в определенном отношении были проникнуты ясностью трезвого ума. Он поражал своей непоколебимостью и упорством в достижении конкретной цели.
Его хрупкий разум колебался вокруг этого среднего вектора – идеальной линии, которую Модсли* так и не смог прочертить между здравомыслием и безумием.
Там он и остался – на нечеткой грани умопомешательства, в той психической области, где уже неясно, где геройство, а где преступление, где блестящие натуры неотличимы от посредственностей, где гений и ничтожество выглядывают друг из-за друга. Эту грань он не пересек. Будь он отвергнут строгой дисциплиной просвещенного общества, его невроз взорвался бы восстанием, а разум не выдержал бы напора подавленного мистицизма. Но невроз отвечал чаяниям среды, а мистицизмом были проникнуты все вокруг; и силы уравнялись.
Естественный представитель среды
Социологический фактор, благоприятствовавший мистическому психозу отдельно взятой личности, соразмерно его ограничил, но не сжал, как пружину. И дух, склонный к открытому восстанию против естественного порядка вещей, поступил так, как ему только и оставалось поступить: выкристаллизовался в среде, потворствовавшей ошибкам и повсеместно распространенным суевериям.
Семейный анамнез: род Масиэл
В биографии Антониу Консельейру отражается в миниатюре история общества сертанов; она поясняет причины и условия развития его болезни. Давайте их рассмотрим.
Фамилию Масиэл знали все жители сертанов от Кишерамобина до Тамборила – это была многочисленная семья, мужчины в которой были сильные, ловкие, смекалистые и отважные; они занимались разведением крупного рогатого скота и прочей живности. По фатальной закономерности того времени они прославились в летописи преступлений штата Сеара семейными войнами: их соперником была богатая семья Араужу, связанная узами родства с самыми старинными фамилиями на севере провинции.
Они жили недалеко друг от друга; «столицей» того края был поселок Боа-Виажен, который от Кишерамобина отделяло десять лиг.
Эти две группы мужчины, разные состоянием и общественным положением, но в равной степени опытные в совершении многочисленных жестокостей, устроили одну из самых кровавых боен в истории сертанов Сеара.
Так начинает внимательный рассказчик[138] краткий очерк генеалогии Антониу Консельейру. Упомянутые им преступные деяния – лишь один из эпизодов многочисленных, почти постоянных набегов и грабежей. Они похожи на тысячу других, а причина у них, конечно, одна и та же: необузданный произвол местных князьков и использование ими в нечестивых целях инстинктивной резкости жителей сертанов. Распря двух семей – лишь одна из разновидностей бесконечных войн, что вспыхивают в сертане, обрекая внуков на искупление дедовских грехов, создавая почти идеальную физиологическую предрасположенность к наследованию злобы и жажды мести.
Войны Масиэлов и Араужу
Всё началось с маленького инцидента – Араужу обвинили Масиэлов в краже.
Обвинение казалось беспочвенным: Масиэлы пользовались во всей округе завидной репутацией и славились как «люди дружелюбные, обходительные, честные и услужливые».
Однако Араужу да Коста и его родственнику Силвестри Родригесу Верасу не понравилось, что бедная семья, не владевшая крупными латифундиями и тучными стадами, отнимает у них влияние. Могущественные скотоводы, мастера веревки и ножа, постановили, что сами будут вершить правосудие и накажут преступников как полагается, в назидание остальным. А поскольку последние были известны своим бесстрашием, то Араужу заручились поддержкой местной преторианской гвардии – наемников.
В таком сопровождении, вооруженные до зубов, они отправились на черное дело в Кишерамобин.
Вернулись они раньше, чем их ждали, – с поражением. Масиэлы собрали всю родню, и кучку наемников встретила толпа решительных и бесстрашных парней. Их растоптали, оттеснили, обратили в бегство.
Дело было в 1833 году.
После такого унизительного провала собственной ликующей глупости разбитые магнаты, не успев оправиться от разочарования и гнева, принялись искать более энергичной поддержки. Как и в наши дни, тогда не было недостатка в бандитах, за вознаграждение готовых поделиться своею храбростью. Араужу нашли двух самых лучших. Одним из них был Жозе Жуакин ди Менезес, страшный пернамбуканец, прославившийся кровавыми стычками с Моуранами; вторым – ужасный кангасе́йру*[139] из Аракатиасу, Висенти Лопес. Силвестри согнал сыновей и зятьев, и шумная компания отправилась на преступление.
Однако вблизи жилища Масиэлов головорезы, несмотря на количественное превосходство, испугались сопротивления. Они предложили Масиэлам сдаться, дав слово сохранить им жизнь. Те, справедливо полагая, что не смогут долго выдерживать осаду, согласились и сдались. Но грош цена слову бандита. В первый же день пути к тюрьме в поселении Собра́л задержанных, скованных наручниками, убили. Среди погибших были глава семейства Антониу Масиэл и дед Антониу Консельейру[140].
Его дяде, Мигелу Карлусу, каким-то чудом удалось сбежать. Учитывая, что ему связали ноги под брюхом коня, на котором его везли, побег действительно необъясним; тем не менее сей факт подтверждается честным хронистом[141].
Итак, Араужу позволили сбежать своему злейшему врагу. Они устроили погоню. Гремя оружием, оглашая окрестности топотом копыт, они гнались за ним бешеным галопом, как будто летели по следам свирепой пумы. Однако беглец, знаток лесных троп, был не лыком шит; вместе с сестрой ему удалось на некоторое время запутать преследователей, руководимых Педру Мартинсом Верасом; наконец, он, истощенный, спрятался в закрытой ветвями ойтисики* заброшенной хижине в местечке Пасса́жен, неподалеку от Кишерамобина.
Вскоре преследователи выследили его. Было девять часов утра. Ужасен был неравный бой. Бесстрашный Мигел Карлус, несмотря на усталость и вывихнутую ногу, храбро вышел навстречу нападающим и сразу же подстрелил некоего Теото́ниу, молодого нахала, решившего побахвалиться перед товарищами. Однако он свалился на порог, не давая закрыть дверь. Сестра Мигела Карлуса попыталась оттащить тело и была убита самим Педру Верасом; тот сразу же поплатился за свое деяние: брат убитой выстрелил в него в упор. Смерть главаря заставила агрессоров на миг ретироваться – этого хватило, чтобы осажденный быстро закрыл дверь.
Хижина превратилась в крепость. По стенам время от времени стучали выстрелы. Бандиты больше не отважились атаковать в открытую; но трусость их была свирепой. Они подожгли листья на крыше.
Коварство возымело результат. Поскольку дышать в горящем убежище уже нечем, Мигел Карлус счел за лучшее покинуть его. Он выплеснул воду из чугунка на стену хижины и, переступив через труп сестры, по еще не успевшим снова загореться уголькам ринулся с ружьем под мышкой и ножом в руке прямо на нападавших. Прорвав их круг, он скрылся в каатинге…
Через некоторое время один из Араужу собирался жениться на дочери богатого скотовода из Тапаяры; в день свадьбы, когда молодые уже приближались к церкви, жених пал, пораженный пулей. Раздались крики гостей и плач несчастной невесты.
Месть жителя
