из Кишерамобина. Лишь время от времени его имя всплывает в разговоре о старом скандале, героем которого был местный ловелас, сержант полиции.
Благодаря этому инциденту в родных пенатах Масиэла осталась тень воспоминания о его существовании.
В остальном можно сказать, что он умер.
Рождение чудовища
…А потом в Баии появился мрачный анахорет, носивший волосы до плеч и неопрятную длинную бороду, с исхудавшим лицом и гневным взглядом, укрытый синей накидкой из грубой американской ткани, вечно опирающийся на непременный посох пилигримов…
О том, как он жил все эти годы, известно мало. Один старый кабоклу, взятый в плен в Канудусе в последние дни кампании, сообщил мне кое-что, но туманно, без дат и характерных деталей. Он познакомился с проповедником в сертанах Пернамбуку через год или два после того, как тот покинул Крату. Со слов этого свидетеля я заключил, что Антониу Масиэл уже в молодости поражал воображение жителей сертанов. Он бродил бесцельно и ничего не рассказывал о своем прошлом. Его речь состояла из коротких фраз и односложных слов. Он ходил от дома к дому, безразличный к жизни и ее опасностям; питался он редко и кое-как, а спал на обочине дороги. Так проходили годы скитаний, будто бы определенных им себе в наказание…
Вскоре он стал для простого народа чем-то фантастическим, наподобие призрака или привидения. Когда этот удивительный старичок тридцати лет от роду приближался к жилищам погонщиков скота и пастухов, немедленно смолкали беспечные разговоры и веселые гитары.
И было от чего. Истощенный и иссушенный пришелец в свисающем с плеч одеянии без складок появлялся тихо, как тень населенных призраками холмов…
Он переходил от очага к очагу, сея тревогу в суеверных жителях сертанов. Сам того не желая, он уже повелевал ими.
Примитивное общество, которое, по своему этническому происхождению и в силу губительного влияния миссионеров, привыкло познавать жизнь через непознаваемые чудеса, окружило его таинственное существование неподдельным уважением, что, возможно, усугубило его наклонность к помешательству. Постепенно вся власть, которую он без всякого расчета источал вокруг себя, как будто обернулась на него самого. Все легенды и суеверия, которые тут же вокруг него возникли, породили благоприятную среду для укоренения в нем его собственного безумия. Оно отразилось в таком окружении. Об этом говорят удивительное восхищение и непререкаемое уважение, за короткое время сделавшие его безусловным судьей по всем спорам и ссорам, первым советником по всем делам. Толпа не мучила его расспросами о его эмоциональном состоянии, которые лишь усугубляют бред и безумие пораженного мозга. Она перекраивала его по своему образу и подобию. Она создавала его; растягивая его жизнь и наполняя ее заблуждениями предыдущих двух тысяч лет.
Ей нужен был кто-то, в ком воплотится неопределенный идеал, кто-то, кто поведет ее загадочными тропами в небо…
И появился миссионер – чудовищный, но при этом бездушный, как автомат.
Повелитель был марионеткой. Он действовал безвольно, как тень. Но в этой тени было сосредоточено невежество трех рас.
В конце концов она выросла до таких размеров, что вошла в историю…
Странствия и лишения
Из пернамбуканских сертанов он ушел в сертаны Сержипи. В 1874 году он объявился в городе Итабаяне.
Как во всех других местах, никто здесь не знал странного путника, одетого в синюю рубаху без пояса, носившего на голове ветхую широкополую шляпу, а на ногах сандалии. На спине кожаная пастушья сумка, а в ней – бумага, чернила, перо, пособие для странствующего проповедника[144] и сборник текстов Малой службы Пресвятой Девы Марии[145].
Он жил на подаяние, причем не брал ничего лишнего, довольствуясь лишь самым необходимым. Для ночлега он подыскивал стоящие на отшибе дома. От постели отказывался, спал на голой доске, а если доски не было, то на жестком полу.
Так он бродил долгое время, пока не забрел в сертаны на севере Баии. Его престиж всё рос. Он ходил уже не в одиночку: вокруг него собирались первые сторонники. Он их не звал, они сами к нему прибивались, чтобы вместе проходить через испытания и нищету.
В основном это был подозрительный и низкий народец, не желающий работать, – армия обиженных на жизнь людей, привыкших к лени и хищничеству.
Один из адептов носил повсюду единственный храм зарождающейся в миниатюре религии – грубо вырезанный из кедра переносной алтарь с образом Христа.
Во время привалов на пути его вешали на дерево и молились, преклонив колени. Когда входили в деревни и поселки, этот переносной алтарь несли поднятым высоко вверх и пели песнопения.
Так в 1876 году Консельейру, уже обладая большим авторитетом, появился в поселке Итапикуру-ди-Сима.
Об этом сообщает документ, опубликованный в том же году в столице Империи, городе Рио-де-Жанейро:
В северном сертане объявился некий человек, называющий себя Антониу Консельейру[146]; благодаря загадочной наружности и аскетическому поведению, он оказывает сильное влияние на духовное настроение народных классов, внушая ему невежество и простоту. Он отрастил бороду и волосы на голове, носит хлопковое одеяние и питается весьма скудно; видом он похож на мумию. Его сопровождают две женщины из числа его последовательниц; день-деньской он читает молитвы из розария и литургии, проповедует и раздает советы собравшимся в специальных местах, отведенных местными священниками; ловко управляя религиозными чувствами, он собирает свою паству и ведет ее, куда захочет. Он человек умный, но бескультурный[147].
Эти слова из ежегодника, напечатанного за сотни лиг от места, где находился Консельейру, верно отражают славу, которую он уже на тот момент снискал.
Легенды
Примечательно, что именно в Итапикуру завершился его удивительный путь. В том же 1876 году он, к великому изумлению паствы, был арестован. Обвинение было ложным, но опиралось на известные факты: странный образ жизни пастыря и его старинные семейные скандалы. Его обвинили в убийстве супруги и собственной матери.
Легенда была страшная. Утверждали, что мать ненавидела невестку и хотела от нее избавиться; поэтому она сообщила сыну, что жена изменяет ему. Тот потребовал доказательств, и она посоветовала ему уехать из города под предлогом какой-нибудь служебной поездки, оставаясь где-то поблизости, чтобы увидеть, как под покровом ночи в его дом врывается соблазнитель, который порушит его честь. Несчастный принял совет, сел на коня и удалился на полторы лиги, после чего дернул за поводья и повернул на нехоженые тропы, чтобы устроить засаду.
Там он и сидел долгие часы, пока темною ночью действительно не увидел фигуру, приближавшуюся к его дому. Фигура осторожно подошла к окну и стала его открывать. Но войти чужак не успел: Антониу Масиэл застрелил его.
Убив незваного гостя, он проник в дом и другим выстрелом убил неверную супругу, мирно спящую в своей постели.
Затем он вернулся обратно, чтобы опознать любовника жены… и с ужасом понял, что это была его мать, специально переодевшаяся, чтобы устроить этот сатанинский спектакль.
В ту же минуту Антониу бежал, окончательно потеряв рассудок, бросив всё, – и скрылся в сертанах…
Как видно, бурное воображение народа принялось облекать его жизнь в роман, уснащая ее трагической оригинальностью.
Аскет
Может быть, так и было, а может быть, и нет; так или иначе, в 1870 году правосудие настигло его, когда он уже вступил в последнюю фазу своего духовного развития и погрузился в сон, от которого никогда не проснется. Аскет всем своим видом являл последствия пятнадцати лет возложенного им самим на себя наказания, со всею полнотой восприняв мученичество, которое так проповедуют отцы церкви. Он пережил смертельный голод, жажду, тяготы жизни, ужасные тревоги и глубокую нищету. Нет страдания, которое бы он не познал. Складки сухой кожи были рваным панцирем на мертвой плоти. Болью он спасался от боли, терзая и умерщвляя плоть острыми веригами и жесткими одеждами, стирая ее до крови об острые камни, иссушая в печи засух, морозя ночными холодами, усыпляя на кратких привалах на колючем ложе каатинги…
Много раз он оказывался на краю смерти из-за затянувшегося поста, а его аскетизму подивился бы Тертуллиан*, мрачный пропагандист медленного уничтожения материи,
