«избавления от крови – тяжелого груза, тянущего к земле душу, что торопится отлететь»…[148]
Человеку, вся жизнь которого была чередой горестей, тюремное заключение навредить не могло. Он равнодушно отнесся к приговору и запретил своим последователям защищать себя. Он сдался властям. Его отвезли в столицу Баии. Там всех поразили его странная физиономия: мертвое лицо, похожее на маску, лишенное взгляда и тени улыбки; запавшие веки, как будто провалившиеся в глубокие глазницы; и удивительное облачение; и его внушающий отвращение вид – вылитый покойник, выбравшийся из гроба, в длинном одеянии, похожем на черный саван; и спадавшие на плечи пыльные волосы; и жесткая неухоженная борода до пояса.
Пока его вели по улицам, его последователи кричали, обращаясь к нему, а испуганные верующие и боязливые женщины-богомолки шептали молитвы и безудержно крестились.
Ошеломленные судьи обвиняли его в старых преступлениях, совершенных в родных краях. Он выдержал допрос и выслушал обвинения, не проронив ни слова, как мраморный истукан.
Впоследствии стало известно, что доставившие его стражи по дороге трусливо избили пленника. Он ни словом не обмолвился об этом, пребывая всё время в состоянии стоического спокойного равнодушия.
Только раз он заговорил: в день отправки в Сеара он попросил у властей – и от него такого можно было ожидать! – избавить его от всеобщего любопытства. Только это ему мешало.
По прибытии в родные места было установлено отсутствие состава преступления, и пленник был освобожден. В том же году он воссоединился со своими учениками в Баии – они всё это время его ждали.
Его возвращение – которое, как утверждают, он предсказал в момент ареста с точностью до дня – было воспринято как чудо. Влияние пастыря утроилось.
Он вновь стал ходить по сертанам Кураса́, сделав своей базой (1877) Шоррошо́, местечко на несколько сот жителей; местная ярмарка являлась центром притяжения обитателей этой части бассейна реки Сан-Франсиску. Еще сохранилась изящная часовня, у которой он ночевал. Но еще более знаменито небольшое деревце, растущее у входа в поселок, которое некогда было предметом всеобщего поклонения. Его тень давала отдых путнику; то было священное древо. Люди верили, что его тень лечит болезни, а его листья считались панацеей.
Народ уже затевал великие чудеса, о которых наш несчастный герой, наверное, и не подозревал…
С 1877 по 1887 год он блуждает по сертанам во всех направлениях, а в 1887 году доходит даже до прибрежного городка Вила-ду-Ко́нди.
Во всей округе, пожалуй, не было города и поселка, куда бы не заходил проповедник. Алагоиньяс, Иньямбупи, Бон-Конселью, Жеремоабу, Кумби, Мукамбу, Масакара, Помбал, Монти-Санту, Тука́ну и другие принимали его с процессией сподвижников. И везде они оставляли следы своего пребывания: тут вокруг разрушенного кладбища появилась ограда, там возникла восстановленная церковь или новая изящная часовня.
Явление Консельейру в окружении молчаливой паствы, держащей в руках изображения святых, кресты и церковные знамена, являло собою торжественное и впечатляющее зрелище. Люди оставляли свои дела, бросали инструменты и огороды; толпа стекалась на улицы, где уже царило ярмарочное оживление; и на несколько дней нищий бродячий аскет брал всю власть в свои руки.
На площади устанавливали украшенные листьями помосты, где по вечерам пели молитвы; а когда певцам уже не хватало места, рядом с ярмарочным шатром, по центру площади, сооружалась сцена, с которой пророк мог нести свое слово во все пределы, поучая верующих.
Проповеди
Пророк поднимался на сцену и проповедовал. Живущие ныне свидетели говорят, что это было удивительное зрелище. Склеенная из фрагментов Малой службы Пресвятой Девы Марии варварская, жуткая оратория была нескладной, тяжеловесной, усугубляемой время от времени дерзостью латинских изречений, поделенной на рваные фразы; в ней смешались в кучу догматы, расхожие нормы христианской морали и невразумительные пророчества…
Нелепая и страшная проповедь – как если бы цирковой паяц оказался огорошен грядущим апокалипсисом…
Он почти не жестикулировал, а лишь говорил, вперив очи в землю, не глядя на придавленную всей этой тарабарщиной толпу, которая покачивалась в ритме его речей, вопреки здравому смыслу, в долгом и утомительном декламировании нараспев.
При всём этом он, судя по всему, заботился об эффекте от наиболее сильных речений. Произнеся фразу, он замолкал, поднимая голову и широко открывая необычайно черные, живые глаза, горевшие ослепительным блеском… Никто не смел посмотреть на него. Теперь уже пораженная толпа опускала очи долу, загипнотизированная этим страшным безумием.
В этот миг великий несчастливец творил свое единственное чудо – не выглядеть нелепо…
Из этих проповедей – их автор мог бы посоперничать с бродячими капуцинами из прежних миссий – вырисовывалась нескладная, смутная религиозная система. Но тот, кто их слышал, глух к красноречивым историческим аналогиям. Перечитывая памятное сочинение Ренана*[149], где он силой своего великолепного стиля оживляет[150] обезумевших главарей сект первых веков новой эры, можно заметить в описываемом нами случае полное повторение давно вымерших извращений. Нет более точного воспроизведения той системы, тех образов и преувеличенных формул почти в тех же самых выражениях. Это прекрасный пример того, как разные народы идут по одному и тому же пути эволюции. Ретроград из сертанов являет собою облик древних мистиков. Какая удивительная перспектива проходит сквозь века…
Она не из нашего времени. Она вся от этих отсталых людей, которых Фулье* метко сравнивает с «бегунами на поле цивилизации, отстающими всё больше и больше»[151].
Влияние монтанизма
В своем несогласии Антониу Консельейру пошел по следам Темисона[152]. Он восстает против римской церкви и ругает ее теми же словами, что тот: она, дескать, утратила свою славу и служит теперь сатане. Его мораль – та же самая, что у Монтана: преувеличенное целомудрие, вплоть до крайнего отвращения к женщине, при полнейшей свободе любви, ведущей чуть ли не к исчезновению института брака.
Монтан проповедует целомудрие под влиянием тени былых супружеских обид; Консельейру делает это, вероятно, по той же причине. И тот и другой строго запрещают девушкам украшать себя, бранят их за красивые платья, с особенным рвением восстают против роскошных головных уборов и, что поразительно, оба в один голос сулят жестокое наказание за такое прегрешение: демон волос покарает бездельниц раздирающими всё в клочья колючими щетками.
Красота была для них диавольской прелестью. Консельейру боялся ее неимоверно. Он на женщин и смотреть не желал, так что разговаривал с ними, повернувшись к ним спиной, даже если то были набожные старухи, способные соблазнить разве что сатира.
Пророчества
Личность и абсурдные идеи умопомешанного «апостола сертанов» обретает еще более внушительные очертания в сравнении с идеями прошлого. Как и монтанисты, он появился, когда Земля будто бы вступала в заключительную фазу своего существования… То же причудливое представление о тысячелетнем царстве праведных после Второго пришествия Христа, тот же ужас перед антихристом, заявляющим о себе во всеобщем упадке; близится конец света.
Верные, оставьте имущество свое, ибо оно пятнает суетою. Всё материальное будет уничтожено, и хранить его – бесполезное упрямство.
Оставьте свои мимолетные порывы и сделайте уже сейчас свою жизнь чистилищем. Не смейте оскорбить его даже тенью улыбки, ибо грядет Страшный суд.
Но сначала будут годы несчастий[153]:
…В 1896 году тысячи стад побегут от моря в сертан, ибо в сертан придет море, а в море придет сертан. В 1897 году будет сочная трава, но не будет следа[154]; и будет один пастырь и одно стадо. В 1898 году будет много шляп и мало голов. В 1899 году воды окрасятся кровью, и с восходом солнца на востоке появится планета, и они встанут напротив земли, а земля где-то столкнется с небом… Спадут на землю звезды, и настанет конец света. В 1900 году погаснут все огни. Бог сказал в Евангелии: есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь.
Как и его древние предшественники, этот помазанник божий явился по воле Отца мира. Сам Иисус предсказал его появление: «В девятом часу,
