не могли поднять тяжелую сваю; тогда избранник Божий взобрался на нее и велел, чтобы его подняли два человека; и то, что не удалось десятерым, двое сделали быстро и безо всякого усилия…
В другой раз – эту историю рассказали мне люди, которые не позволили обратить себя в фанатиков! – проповедник пришел в Монти-Санту и повелел организовать покаянную процессию и пойти в гору, к последней часовне. Церемония началась вечером. Толпа медленно шагала по крутому склону, запевая гимны и останавливаясь перевести дух на «остановках». Впереди шел он – величественный и мрачный, с непокрытой головой, позволяя сильному ветру развевать длинную шевелюру, опираясь на вечный свой посох. Наступила ночь. Кающиеся зажгли факелы, и процессия яркою лентой протянулась вдоль горного хребта…
Дойдя до креста, что на самой вершине, Антониу Консельейру сел на первой ступени каменной лестницы и замер, вперив взор в небеса, как будто пробивая им завесу звезд.
Тогда первые верующие столпились в тесной часовне, а те, кому не хватило места, стояли на коленях на жестких камнях.
И вот созерцатель встал. Почтительные сподвижники расступаются, и он, усталый, входит в часовню, смиренно склонив голову, тяжело дыша.
Но вот, подойдя к алтарю, он поднимает бледное лицо, что обрамляют растрепанные волосы. И толпа затрепетала… По чистейшему лику Пресвятой Девы медленно покатились две кровавые слезинки…
Конечно, эта и другие легенды до сих пор распространены в сертане. Великий и ужасный человек Антониу Консельейру объединял в своем болезненном мистицизме все ошибки и суеверия, которые умаляют нашу нацию. Он увлекал за собой жителей сертанов не тем, что подчинял их себе, а тем, что народ оказался под влиянием извращений самого Консельейру. Этому благоприятствовала среда, и он, как мы уже видели, парадоксальным образом иногда просто был полезным. Он подчинялся непреодолимому влиянию импульсов, идущих от предков, и, если оценивать его в этом отношении, всеми своими поступками являл несравненного в своей мягкости евангелиста.
И правда: благодаря неврозу он был исключительно мягок.
В один прекрасный день в дом викария в каком-нибудь поселении в сертанах стучится исхудавший, истощенный человек. Его волосы беспорядочно падают на плечи, грудь закрыта длинной бородою, а сам он, похоже, паломник: вот и крест, вот и подвешенные к поясу четки, вот пыльная изношенная накидка, и фляга с водою, и длинный посох…
Священник дает ему пищу – тот берет лишь кусок хлеба. Священник дает ему постель – тот ложится на голую доску не раздеваясь, даже не развязав сандалий.
На другой день удивительный гость, до этого почти не открывший рта, просит святого отца позволить ему произнести проповедь по случаю церковного праздника.
– Брат мой, ты не был рукоположен. Церковь этого не допускает.
– Позволь мне тогда вести крестный ход.
– И этого я не могу тебе позволить. Я сам поведу его, – вновь возражает священнослужитель.
Тогда паломник долго смотрит на него, а затем достает из-за пазухи кусок ткани. Смахнув им пыль с сандалий, он уходит прочь…
Так же выглядел классический мирный и безобидный апостольский протест…
Хиджра в сертанах
Тем не менее подобные реакции стали всё больше портить его характер. Привыкший повелевать, он начал приходить в раздражение от малейших неприятностей.
Однажды он объявился в Натубе, когда местный викарий был в отъезде, и повелел собирать камни для ремонта церкви. Вскоре вернулся священник – с ним Консельейру был не в ладах. Увидев вторжение на священную территорию, священник рассердился и постановил положить конец беспорядкам.
Он был человек практичный и апеллировал к человеческому эгоизму. Поскольку незадолго до этого городские власти обязали домовладельцев замостить подъезды к своим владениям, викарий передал собранные камни жителям.
В этот раз Консельейру не ограничился стряхиванием пыли с сандалий. Его уста впервые извергли проклятие в адрес неблагодарного города; и он ушел прочь.
Через некоторое время один местный политический деятель по просьбе того же самого викария пригласил его в город. Храм давно превратился в руины, всё кладбище поросло лесом, приход обеднел. Положение мог исправить лишь тот, кто так умело повелевал доверчивым населением. Апостол отклонил приглашение, не преминув с высокомерием, едва ли сочетавшимся с былою мягкостью, напомнить о нанесенной обиде.
В нем копилась злоба.
Он плохо относился к Республике и проповедовал неповиновение новым законам. Начиная с 1893 года его борьба приобрела совершенно новое измерение.
Всё началось с малозначимого события.
После того как провозгласили городское самоуправление, власти поселений штата Баия по прежнему обычаю вешали на деревянных досках – местных газетах – сообщения о сборе налогов и прочие объявления.
Когда было принято это нововведение, Антониу Консельейру находился в Бон-Конселью. Известие привело его в ярость, и он задумал немедленно нанести ответный удар. В один рыночный день он собрал народ и под подстрекательские выкрики и потешные огни повелел разжечь на площади костер и спалить в нем доски. Безвольные власти не отреагировали на его речи об «аутодафе», и он открыто проповедовал восстание против законов.
Вскоре он осознал тяжесть такого покушения на режим и ушел из города на север по дороге, ведущей к Монти-Санту.
О происшествии узнали в столице, откуда вскоре выдвинулся многочисленный отряд полиции с поручением захватить подстрекателя и разогнать его приспешников. Тех тогда было не более двухсот. Войска настигли их в Масете́, на пустыре между Тука́ну и Кумби, неподалеку от горной гряды Ово́. Тридцать хорошо вооруженных солдат напали на кучку нищих кающихся, в полной уверенности, что рассеют их первым же выстрелом. Но навстречу им вышли бесстрашные жагунсу. Отряд немедленно обратился в бегство, последовав примеру своего командира.
За этим маленьким сражением, увы, последовало множество более крупных.
После этого подвига верующие вновь примкнули к своему пророку, что продолжал собственную хиджру. Им более не нужны были города – они шли в сертаны.
Разгром правительственных войск грозил им более суровыми преследованиями; они же были уверены, что дикая природа станет им укрытием и они смогут рассчитывать на победу, карауля новых противников в каатинге. Те же, действительно, не теряя времени выдвинулись из Баии в числе восьмидесяти солдат. В сертан, однако, они идти побоялись и развернулись, достигнув Серриньи. Но Антониу Консельейру не питал ложных надежд в связи с необъяснимым отходом врага, что его спасло. Он собрал верную группу сторонников, которая день ото дня прирастала десятками новых членов, стекавшихся к нему через сертаны.
Он знал сертан как свои пять пальцев. За двадцать лет он обошел его целиком. Ему были известны укрытия, где никто его не найдет: он отмечал их для себя, должно быть предвидя будущие испытания.
Он шел, никуда не сворачивая, на север.
Верные спутники шли за ним, не задавая вопросов. Через неприступные горы, пустынные плоскогорья и невысокие холмы, день за днем, медленно, в ритме молитвенных песнопений и мерной поступи пророка…
Глава V
Канудус: предпосылки
Канудус, старая скотоводческая фазенда на берегу реки Ваза-Баррис, в 1890 году состояла примерно из 50 ветхих лачуг из веток и глины.
По свидетельству одного из священников, которые в 1876 году навестили с пастырским визитом местное население, а именно викария Кумби, уже в то время процветающую еще фазенду населяли люди подозрительные и праздные, «вооруженные до зубов», «почти всё свое время проводившие в компании крепкого спиртного и беспрестанно курившие необычной формы глиняные трубки с мундштуками с метр длиною»[163]. Мундштуки эти делались из растений рода пасленовых – сенны двуплодной (называемой у нас канудус-ди-питу), что в большом изобилии росли на берегу реки.
Таким образом, еще до появления Консельейру в этом отдаленном месте – название его имеет вполне понятное происхождение, – как и в большинстве малоизвестных населенных пунктов, что разбросаны по нашим сертанам, имелось множество ростков беспорядков и преступности. Тем не менее, когда Консельейру пришел сюда в 1893 году, поселение уже находилось в полнейшем упадке: заброшенные сараи, опустевшее жилье, а на холме Фаве́ла* – руины старого господского дома, от которого остались только стены…
В тот год местечко начало оживать и стремительно расти. Умирающей деревне бездельников, центром которой была старенькая церковь, вскоре суждено
