было преобразиться и вырасти в глинобитную Трою жагунсу.
Горы хранили это святое место вне досягаемости нечестивого республиканского правительства. А благодаря любопытной топографии простой народ видел в нем первую – широкую и крутую – ступень лестницы в небо…
Головокружительный рост
Неудивительно, что сюда съезжались всё новые и новые поселенцы со всех сторон света, даже из самых далеких городов и селений.
Сообщает свидетель[164]: «Кое-какие поселения в округе и даже в штате Сержипи совершенно опустели – отовсюду люди стекались в Канудус, поскольку именно это место Антониу Консельейру выбрал своим плацдармом. Смотреть было больно, как целые семьи распродают на рынках огромное количество скота: коней, быков, коз и т. п., да и имущество: дома, земли – и всё за бесценок. Все хотели продать что угодно и подзаработать денег, чтобы отдать их святому Консельейру».
Так переезжали на новое место целые домохозяйства.
То и дело прибывали люди из Иньямбупи, Тукану, Кумби, Итапикуру, Бон-Конселью, Натубы, Масакара, Монти-Санту, Жеремоабу, Уауа; других соседних поселений: Энтри-Риоса, Мунду-Нову, Жакобины, Итабаяны; и даже из более отдаленных населенных пунктов. Редкие путешественники, оказавшиеся в том сертане, встречали на своем пути следующие одни за другими группы верующих, нагруженных тюками, самодельной мебелью, сундуками и домашними алтарями. Сначала они шли отдельно друг от друга, но по дороге сливались в одну большую процессию и в таком уже виде входили в Канудус.
Поселок рос, с головокружительной скоростью покрывая собою холмы.
Примитивные методы строительства позволяли толпе бездомных возводить до двенадцати домов в день; по мере того как рос этот колоссальный муравейник, казалось, что он отражает в себе нравственный облик собравшегося здесь люда. То было наглядное воплощение охватившего всех безумия, бесспорное свидетельство общественно опасного деяния, совершаемого хаотично действующими группами.
Всё это делалось абы как, без какого-либо руководства.
Оригинальность
Чудовищная глинобитная urbs вполне соответствовала разношерстной civitas. Поселение, возникшие за считаные недели, с рождения превращалось в старую развалину. Усыпавшее холмы и заполнившее долины, втиснувшееся в ущелья, свисающее с утесов, распространившееся на громадную территорию, оно напоминало город, настигнутый жестоким землетрясением.
Улиц в нем не было – их заменяли внушающие отвращение узкие подворотни, едва разделявшие друг от друга хаотически нагроможденные домишки с кривою кровлей и неровными стенами, как будто построенные за одну ночь толпой безумцев в горячечном припадке…
Эти лачуги из веток, соломы и глины состояли из трех маленьких помещений, являя собою пародию на жилище древних римлян: крошечный «вестибюль», атриум, который в то же время служил кухней, столовой и гостиной, и боковая комнатка-спальня – темная дыра, еле угадываемая за узкой и низкой дверью. Покрытые густым двадцатисантиметровым слоем глины, скрепляющей ветки кустарника ико́, они напоминали хижины галлов, о которых говорит Цезарь: переходное состояние между первобытной пещерой и домом. Если развитие строительства говорит о развитии человечества, то эти домики жагунсу с глиняным потолком можно сравнить разве что с вигвамами краснокожих. То же неудобство, но главное, та же отвратительная бедность, отражающая не нищету человека, а, скорее, разложение расы.
Привыкнув к общему полумраку убогих жилищ, взгляд задерживался на странных, грубых чертах: угловатой лавке, двух-трех сидениях, видом напоминающих подставку для ног, стольких же кедровых сундуках, устроенном под потолком настиле из жердей-жира́у и гамаках. Вот и вся мебель. Ни кровати, ни стола. По углам развешаны мелкие приспособления: бого́, или борра́ша, – кожаное ведро для воды, парные касуа́ (корзины из лиан) и айо́ – охотничья сумка, сплетенная из волокна кароа́. В глубине единственной комнаты находится самодельный алтарь, полностью повторяющий убогие черты дома: угловатые образы, на которых грубо вырезанные святые распространенной здесь смешанной религии как будто подражают топорным африканским идолам: первобытные африканизированные святые Антонии с воинственным видом, уродливые, как мегеры, Пресвятые Девы…
И, наконец, оружие, также свойственное давно пройденному этапу эволюции: нож-жакаре́ c широким лезвием; еще один здоровенный нож из арсенала кангасейру, длинный, как меч: трехметровой длины бычье погоняло, что называют жалом, изяществом вовсе не походящее на копье, а напоминающее, скорее, старинную пику; тяжелые, как гири, полые дубинки, наполовину залитые изнутри свинцом; арбалеты и ружья.
Последние были здесь в великом разнообразии – от заряжаемых дробью короткоствольных ружей до «настоящей Браги», в которую всыпали дробь покрупнее, от страшного трабуку – дробовика, своим действием напоминающего ручную кулеврину, способную прострелить камни и бычьи рога, до легкой лазарины или мушкетона с широким дулом.
И всё. Местное население ни в чем больше не нуждалось. Канудус представлял собою нечто среднее между военным лагерем и огромным африканским краалем. Отсутствие улиц, площади, которые – за исключением церковных – были общей частью двора, соединенные меж собою кривые дома делали его похожим на одно громадное жилище, раскинувшееся по холмам, в котором на недолгое время беспокойному клану Антониу Консельейру суждено было найти пристанище.
Поселение, лишенное белизны оштукатуренных стен и кровель, было заметно лишь с определенного расстояния. Оно сливалось с землею, чтобы уже вблизи внезапно возникнуть в излучине Ваза-Барриса, что обходит его с востока на юг.
Обрамляла его мертвая природа: унылые пейзажи, лысые, неотличимые друг от друга холмы, уходящие к далеким горным грядам, ни разу не встречаясь с лесом, расцарапанные высыпаниями тальковых сланцев, изредка прикрытых бромелиями или одинокими тонкими кактусами. У подножия Фавелы, которая нависла над южной частью поселения, росли кишабейры – дикий сад, расположенный напротив площади. С середины склона на всё это взирал одинокий, давно разрушенный господский дом прежней фазенды…
Недалеко отсюда, в стороне контрфорсом укрепился холм Пела́дус, резко падая в овраг над рекою, когда та, делая сильный изгиб, обнимает поселение глубоким рвом. Эрозия будет создавать там ущелья, зимою пропускающие через себя сезонные притоки, которые ошибочно именуют реками: Мукуин, Умбура́нас и еще один, который в честь памятных событий скоро назовут Рекой Провидения.
Канудус, таким образом почти полностью окруженный Ваза-Баррисом, с юга натыкался на Фавелу, а с запада его удерживали более высокие склоны, долины которых эта река питала во время разливов и которые уходили далеко на восток. Далекие горы смыкались кольцом, образовывая почти непрерывный растянутый эллипс. Как бойницы в огромной крепости, открывались узкие просветы дорог: на Уауа – между утесами Каипана, на Жеремоабу – по извилистым тропам Кокоробо, на Камба́йю – в гору, через Калумби, и на Роза́риу.
А по этим тропинкам, связывающим рождающийся поселок с глубинами сертанов Пиауи, Сеара, Пернамбуку и Сержипи, шли и шли караваны верующих. Они прибывали со всех сторон, неся с собою всё имущество, чтобы в конце своего пути, увидев скромную колокольню старой часовни, пасть на колени. Они пришли к своей цели, спаслись от ужасной гибели, которую прочил им проповедник. Теперь они достигли земли обетованной, священного Ханаана, который добрый Иисус отделил от остального мира лентой горных цепей…
Измученные долгою дорогой, они были счастливы. Разместившись кое-как на холмах, усталые путники разжигали костры. Яркая цепь этих огней окружала весь Канудус, а голоса кающейся толпы разносились по временным стоянкам для странников и жилищам, сливаясь в единую жалобную песнь.
Едва забрезжит свет, принимались за суматошное строительство. Поселок начинался вокруг старой церкви, спускаясь к самой реке; а теперь дома уже возникли на удалении, заполняя собой морщины земли.
Легкие сооружения, отстоящие от основного компактного скопления домов[165], возводились как будто согласно оборонительному плану. Они поднимались друг за другом уступами над дорогами. Дома подходили вплотную к дороге на Жеремоабу; возникали на обоих берегах Ваза-Барриса и шли вниз по его течению в направлении Трабубу́ и Макамбиры; вытягивались в сторону Розариу, оказываясь на другой стороне реки и окружая Фавелу; россыпью появлялись на бесконечных холмах, что вытянулись в направлении Уауа. Окружив себя неприступной изгородью из колючих зарослей гравата́, посаженных вдоль рвов, каждый из них был одновременно и домом, и оборонительным сооружением, а все вместе они формировали неровную линию укреплений.
Весь этот дикий город с самого начала его стремительного строительства окружала внушительная сеть траншей, устроенных по всем склонам и пересекавшим все тропинки, все участки,
