Бандитская полиция
Благодаря таким сподручным Антониу Консельейру руководил общиной и исправлял сбившихся с пути. Люди, совершившие незначительный проступок, коим было убийство, ежедневно бросали в «пыльник» – парадоксальным образом возникшую здесь тюрьму – людей, виновных в ужасном преступлении: неявке на молитву.
В этом клане головорезов правосудие – жестокое к малейшим провинностям и слепое к великим злодеяниям, – как и всё остальное, состояло из крайностей. Оно относилось только к специфическим проступкам, что полностью извращало понятие преступления. Самые ничтожные нарушения нередко наказывались с крайней строгостью.
Например, употребление крепкого алкоголя считалось серьезным проступком. Увы неисправимому запойному пьянице, посмевшему нарушить сей запрет!
Однажды, рассказывают местные, некие несведущие погонщики скота из Жуазейру, уверенные в быстрой выгоде, привезли в Канудус несколько бочек запретной влаги – вечной спутницы праздных людей. Однако, когда они разгрузили на площади свой ценный груз, их ждал неприятный сюрприз. Бочки немедленно были разбиты топорами, и святотатственная контрабанда вся разлилась. Погонщикам пришлось уйти несолоно хлебавши, а их руки горели, согретые не барышом, но несколькими дюжинами ударов плетью, которыми попотчевали их неблагодарные жители.
Этот случай весьма красноречив. Солидный жизненный опыт подсказал Консельейру, какую опасность несет в себе этот национальный дурман[167], и запрет был нужен во избежание не столько греха, сколько беспорядков. Тем не менее за пределами поселения беспорядкам никто не препятствовал. Шумные банды держали в страхе все окрестности. Всё, что служило благополучию общины, было дозволено. В 1894 году вооруженные налеты под руководством известных смельчаков достигли тревожных масштабов, а их хищнический и разрушительный характер вызвали опасение государственных властей и даже жаркую, но бесплодную дискуссию в законодательном собрании штата Баия.
Грабежи
На немалом расстоянии вокруг своего опорного пункта жители Канудуса разрушали фазенды, разоряли деревни, завоевывали города! Толпа молодчиков ворвалась в Бон-Конселью, предварительно его осадив, разогнала местные власти, начиная с судьи, и между делом долго пытала писаря: тот лихорадочно отбивался, лишь бы не дать улюлюкающей толпе в насмешку выбрить себе на голове тонзуру и принудить его выполнять священные обязанности викария[168].
Погромщики возвращались в поселение, нагруженные добычей, и никто не требовал от них отчета в их противоправных действиях.
Свидетели из числа жителей сертанов сообщают, что причины этих вылазок были разными. Некоторые состоятельные члены паствы питали политические амбиции. Надвигался предвыборный период. Следуя примеру тысяч своих товарищей со всей страны, великие завоеватели урн вооружились фантазией о всеобщем избирательном праве[169] и размахивали ею, как палицей Геркулеса, агитируя за Консельейру.
Так Канудус на некоторое время стал штаб-квартирой преторианской гвардии молодчиков из сертанов, устраивавших вылазки, целью которых было укрепление дубиной и пистолетом народного суверенитета, что выражался в триумфальной тупости местного князька; в наплевательстве по отношению к государственным актам; в устройстве предусмотренных законом периодических беспорядков, называемых «выборами» – этот эвфемизм есть самое смелое изобретение нашего языка. Наша цивилизация напрокат, как всегда, поставила себе на службу бандитизм из сертанов.
Эти вылазки были полезным уроком, учениями, необходимой подготовкой к более жестокой схватке. Так, должно быть, понимал их Консельейру, не препятствуя им. Однако на территории общины он требовал строжайшего порядка – используем это слово за неимением термина, более соответствующего дисциплинированному хаосу. Здесь находились безвредные (ибо беспомощные) люди, составлявшие лучшую часть его паствы: женщины, дети, потерявшие силы старики, ни к чему не пригодные больные. Их начальник, их святой покровитель позволял им паразитировать на своей благости, и они двадцать с лишним лет тому назад уже возносили ему гимны:
На землю грешную
Сын Божий свет пролил,
и святой чудотворец Антоний
нас от греха освободил!
Кто, уши имея, не слышит,
кто, разум имея, не учит —
когда Страшный суд настанет,
душу свою замучит![170]
Эти куплеты, не забытые и по сей день, напоминали несчастным о первых днях христианства и лелеяли их тщеславие возможностью вести великое сражение рядом со святым чудотворцем.
Сам же чудотворец действительно отворял для нищих амбары, полные милостыни и плодов всеобщего труда. Он понимал, что именно на такой как будто бесполезной массе держится вся мощь общины. Из этого круга выходили избранные, счастливые тем, что носят на плечах грязные лохмотья и позорные балахоны в знак покаяния, которое было всей их жизнью; блаженные, ибо их спотыкающаяся поступь, замедленная костылями и неподвижностью суставов, почиталась ими самым стремительным продвижением к вечному счастью.
Храм
На этом пути их ждала последняя епитимья – строительство храма.
Старой часовни уже было мало – слишком она была маленькой и хрупкой, недостаточно выделялась на фоне величественных холмов. Ее скромный вид слишком явно отражал чистоту древней веры.
Вместо нее община нуждалась в монструозной цитадели, которая бы выразила в архитектуре характер воинственной секты.
Так началось строительство новой церкви. Еще перед рассветом, пока одни занимались посевами и огородами, другие выводили овец на пастбище, третьи отправлялись «наполнять мешки» в соседние города, а четвертые шли стеречь поселение на его рубежах, жестоко расправляясь с непрошеными гостями, остальное население в поте лица своего трудилось ради святого дела.
Новый храм возводился напротив старого, на другой оконечности площади. Он был прямоуголен, широк и тяжел. Толстые несущие стены напоминали крепостные стены. Это сходство сохранялось в течение довольно долгого времени, пока наконец над сооружением не вознеслись, наподобие грубой и несовершенной готики, две высокие башни, что преобразило его облик.
Удивительный собор жагунсу обладал тем молчаливым красноречием архитектуры, о котором говорит Боссюэ*…
Так и должно было быть. Крепкий, внушительный и брутальный собор должен был возникнуть из крайней человеческой немощи, силою истощенных старческих мышц, слабых рук женщин и детей. Ему суждено было стать святилищем и пещерой, крепостью и храмом, сочетая под своим сводом, вскоре наполнившимся гулом песнопений и выстрелов, высшее благочестие и высший гнев…
Так задумал сам Консельейру. Новый храм был венцом его карьеры архитектора. Это он воздвиг обращенный на восток удивительный фасад, не соответствовавший никаким пропорциям, не соблюдавший никаких правил, являвший собою смешение стилей, маскарад грубых фризов и вычурных волют, безумный клубок неверных линий, нагромождение ужасающих стрельчатых арок, усеянный бойницами, напоминающий макушку подземного сооружения – как будто архитектор пытался в камне увековечить блуждания своего собственного больного разума.
Храм был его шедевром. Здесь, на высоких помостах и непрочных мостках, он проводил дни напролет. Люди, сновавшие внизу со строительными материалами, нередко приходили в ужас, наблюдая, как он медленно и уверенно, без единого содрогания на неподвижном забронзовевшем лице, ступает по гнущимся доскам, как блуждающая кариатида по фасаду чудовищного здания.
Нехватки рабочих рук не было. В общину посреди пустыни постоянно стекались новые силы. Добрая половина населения Тукану и Итапикуру переместилась сюда. Подкрепление шло потоком из Алагоиньяса, Фейра-ди-Сантаны и Санта-Лузии. Жеремоабу, Бон-Конселью и Симон-Диас поставляли скот.
Вновь пришедших не пугала перспектива тяжелых трудов – они полагали это обязательным испытанием нерушимой веры.
Дорога в небо
Бесхитростные сказки из сертанов уже давно внушили им, что прямые и удобные дороги ведут прямиком в ад. Поэтому Канудус – грязные сени рая, убогое преддверие небес – должен был быть именно таким: отвратительным, ужасающим, мерзким…
И сюда шли многие, питая удивительные надежды. «Прозелиты секты всячески пытаются убедить народ в том, что для спасения нужно только прийти в Канудус, поскольку все остальные места заражены ересью Республики и обречены на гибель. А в Канудусе не нужно даже работать, ведь это земля обетованная, где течет молочная река, а овраги сложены из рассыпчатой кукурузной каши»[171].
И люди шли.
И видели сухой, «сытый» Ваза-Баррис, заполнявшийся водою лишь во время паводков, и видели лысые, жесткие склоны холмов… Счастливый мираж исчезал;
