когда сидел Он на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наедине и спросили: скажи нам, когда это будет? и какой признак Твоего пришествия и кончины века? Иисус сказал им в ответ: явятся знамения небесные: на луну смотрите, на солнце и звезды. И явится Ангел с трубою громогласною, и соберет народ в пустыне, и возведет церкви и часовни, и будет учить вас…»
И во всех этих болезненных измышлениях религиозный мессианизм уступал мессианизму национальному, что в совокупности приводило Консельейру к восстанию против Республики[155]:
Истинно говорю вам, когда народ восстанет на народ, и Бразилия на Бразилию, и Англия на Англию, и Пруссия на Пруссию, из пучины морской выйдет король Себастьян со всем своим воинством.
Он зачаровал себя вместе с воинством, и вот, он снова пойдет в бой.
А когда он зачаровал себя, то вонзил меч свой в камень по самую рукоять, и сказал он: «Прощай, мир!»
Жить тебе до тысячи такого-то года, а двух тысяч лет не видать!
В тот день, когда он выйдет вместе с воинством своим, он перебьет всю эту республиканскую труху. Война сия закончится в Святом доме Божием в Риме, и кровь будет литься рекою…
Явление ересиарха из II века в наши дни
Как можно заметить, пророчества, извергавшиеся устами Консельейру, весьма походили на те, что из Фригии некогда распространились на запад. Точно так же он провозглашал суд Божий, падение власть имущих, конец мирского, тысячелетнее царство праведников с его наслаждениями.
Нет ли в этом значительного следа иудаизма?
Конечно, есть. Более того, это возвращение к золотому веку апостолов и сивиллистов*, возрождение устаревших иллюзий совсем не ново. Христианство постоянно откатывалось назад, к своей иудейской колыбели. Монтан вновь и вновь возрождается на протяжении всей истории, более или менее изменяя свой облик в зависимости от характера народов, среди которых он возникает, но в том же восстании против церковной иерархии, в том же апеллировании к сверхъестественному и страстном желании спасения одновременно с тревогой за такую возможность, проявляя изначальные мечтательные черты старой религии, еще не искаженные на вселенских соборах софистами, что в дальнейшем будут канонизированы.
Как и его предшественники иных веков, Антониу Консельейру был мистиком, озабоченным вопросами благочестия и личными религиозными переживаниями; он стремился и одновременно страшился не достичь царства Божия, обетованного, но постоянно отодвигаемого на будущее и в результате совершенно забытого ортодоксальной церковью II века[156].
Он лишь кружил вокруг ложно понятого католицизма.
Попытки противодействия официальных властей
В полном соответствии с возложенной им самим на себя миссией, после таких проповедей Консельейру налагал епитимью, как правило весьма полезную для приютивших его поселений. Восстанавливались разрушенные храмы, обновлялись заброшенные кладбища, возводились новые изящные постройки. Каменщики и столяры работали бесплатно; состоятельные жители давали необходимые материалы; простой люд носил камни. День за днем проходили в изнурительных благочестивых трудах, вознаграждение за которые ожидало на небесах.
А по окончании трудов избранник Божий отправлялся – куда? Куда глаза глядят, выбрав первую же тропинку, сквозь сертаны, через холмы, даже не оборачиваясь на следующую за ним по пятам паству.
Он не боялся могущественного соперника – официального священника. Если верить ценному свидетелю[157], местное священство поощряло труды бродячего пастыря или, по крайней мере, не мешало совершать действия, которые не приносили ему никакой личной выгоды, но способствовали проведению всех тех обрядов, что обеспечивают доход церкви: крещение, разрешение от обетов, проведение праздников и чтение молитв по девять дней подряд[158].
Викарии благосклонно смотрели на проделки окаянного святого – ведь он, по крайней мере, помогал увеличить сократившиеся отчисления верующих на приходские нужды. В 1882 году на это обратил внимание архиепископ Баии: в письме, адресованном всем настоятелям местных храмов, он призывал положить конец такой снисходительности, если не сказать плохо скрываемой протекции:
Мы узнали, что в центральных приходах сего архиепископства имеется человек по имени Антониу Консельейру, который проповедует народу, охотно собирающемуся послушать его, суеверные доктрины и чрезмерно строгую мораль[159], волнуя тем самым умы и значительно преуменьшая авторитет священников этой местности. Посему мы повелеваем Вашему преподобию не допускать в своем приходе таких злоупотреблений и уведомить своих прихожан о том, что мы категорически запрещаем им собираться на эти проповеди, поскольку в католической церкви только священнослужитель должен исполнять священную задачу и поучать малых сих, а мирянин, кем бы он ни был, даже если он очень умен и способен, не имеет на это позволения.
Да послужит сия просьба к повышению рвения, с коим Ваше преподобие готовит и произносит проповеди, и к тому, чтобы Ваши прихожане не стали увлекаться всяким ветром учения…[160]
Вмешательство церкви ни к чему не привело.
Антониу Консельейру свободно продолжал свой путь бродячего апостола, скитаясь по сертанам. И, как будто желая всегда помнить о первом преследовании, он часто возвращается в Итапикуру, где полиция, наконец, обратилась к местным властям. В своем обращении полицейские вкратце изложили послужной список этого возмутителя спокойствия и среди прочего добавили:
Он обосновался в наших краях и в настоящее время находится в указанном месте, строя часовню за счет населения.
Пусть это строительство служит к улучшению – впрочем, необязательному – местности, понесенные расходы и жертвы не оправдывают его, а учитывая общие настроения, следует ожидать великого волнения.
Чтобы понимать, кто такой Антониу Консельейру, достаточно сказать, что его сопровождают сотни и сотни людей, послушных ему и ставящих его волю выше власти местного викария.
Их фанатизм не имеет границ, и, опираясь на факты, можно смело сказать, что они поклоняются ему, как будто он Бог.
В дни проповедей и молитв на площади скапливается тысяча человек. В строительстве этой часовни, неделя работы над которой обходится почти в сто милрейсов – в десять раз больше, чем требуется, – участвуют жители Сеара, которым Антониу Консельейру слепо покровительствует, терпя и покрывая все допускаемые ими нарушения. А ведь эти деньги дают доверчивые люди, которые не только не работают, но и распродают всё свое имущество и даже пускаются воровать, чтобы не было ни малейшего недостатка – не говоря уже о суммах, которые были пущены на другие строительные работы в Шоррошо, в Капин-Гроссу[161].
Затем говорится о последних устроенных фанатиками беспорядках:
После того как между группировкой Антониу Консельейру и викарием Иньямбупи возникло недопонимание, тот вооружился, как будто готовится к великому сражению; люди Консельейру считают, что викарий собирается отправиться в Жунку, чтобы убить его. Людям страшно проходить мимо злодеев, вооруженных палками, кинжалами, ножами и карабинами, – а всё из-за того, что человека подозревают в неблаговолении к Антониу Консельейру.
Судя по всему, это предупреждение, составленное в столь озабоченном тоне, осталось без ответа. Власти не предпринимали никаких действий вплоть до середины 1887 года, когда церковные власти Баии снова вмешались. Архиепископ просил главу провинции принять меры по сдерживанию «человека именем Антониу Висенти Мендес Масиэл, который, проповедуя подрывное учение, вредит религии и государству, отвлекает народ от своих обязанностей и увлекает его за собой, выдавая себя за Святого Духа»…
В ответ на эту просьбу глава провинции обратился к министру империи с просьбой поместить безумца в дом для душевнобольных в Рио-де-Жанейро. Министр привел главе провинции веский аргумент: в доме для душевнобольных не было свободных мест; тогда глава провинции доложил прелату об этом ответственном решении правительства.
Так началась и закончилась великолепная череда мер, предпринятых официальными властями во времена империи[162].
Снова легенды
Консельейру уверенно продолжал свою смущающую души деятельность, а народное воображение творило его образ.
Появились первые легенды. Не будем перечислять их все.
Консельейру основал поселение Бон-Жезус; люди с придыханием сообщают, что однажды во время строительства тамошней красивой церкви десять рабочих никак
