шаги делаешь с большим усилием: подъем составляет около двадцати градусов. На уровне четвертой или пятой часовенки дорога поворачивает влево и становится более пологой. У главной часовни – это любопытная церковь стоит на скале, возвышаясь над пропастью, – дорога поворачивает направо, наклон уменьшается. Некоторое время дорога идет полого вниз, а затем внезапно поднимается высокой лестницей, прямо к острой вершине Голгофы!
По мере восхождения, переводя дух на «остановках»[133], посетитель видит всё более и более величественную перспективу: сначала контуры холмов и очертания широких равнин; затем далекие горные цепи, окружающие со всех сторон землю; наконец, достигнув вершины и глядя на горы как равный – неопределенное пространство, странное ощущение огромной высоты, усиливаемое видом маленького города, едва различимого в хаотичном рисунке кровель.
А когда на Страстную неделю здесь собираются семьи со всей округи и верующие идут теми же тропами, которыми когда-то, подстегиваемые жаждой сокровищ, шли честолюбивые первопроходцы, становится понятно, что Аполониу ди Тоди был находчивее Мурибеки: он разгадал тайну огромных букв, за которыми скрывался вожделенный край богатств, клад с несметными сокровищами посреди пустыни…
Современные миссии
К сожалению, у апостола не оказалось последователей. За редчайшим исключением, современные миссионеры в основном вредят, усугубляя неуравновешенность эмоционального склада местных жителей. Поскольку у них нет высокого духа предшественников, они оказывают отрицательное влияние, они уничтожают, подавляют и извращают всё хорошее, что оставили в душе жителя сертанов учения первых миссионеров; у них нет их таланта удивительного преображения души. Как правило, современные священники действуют по обратному принципу: вместо утешения и совета пугают и проклинают, вместо молитвы кричат с пеной у рта. Они полны ярости и коварства. Из складок своего черного одеяния они выпрыгивают, как из вооруженной засады, атакуя безусловную доверчивость слушателей. Восходя на амвон, они не рисуют перед очами паствы восхитительный образ небес, но малюют страшную геенну огненную, сопровождая эту картину безумными жестами и гримасами паяцев.
Это нелепое и страшное действо напоминает мелодраматическую буффонаду. Их уста извергают бессмысленные трагические слова.
Они не показывают простому народу высшие добродетели жизни – потому что сами их не знают. Вместо этого они на разные лады ругают грехи, пошло изображают адские муки, забрасывают публику лавиной покаяния, не умолкая, не утишая громоподобного голоса, нюхают табак и насылают бедствия, открывая попеременно то шкатулку с табаком, то ящик Пандоры…
Так они дурачат доверчивого жителя сертанов – дурачат, угнетают, совращают.
«Ночные скитальцы»
Приведем последний пример.
В 1850 году по сертанам Карири бродили страшные «Ночные скитальцы», учинявшие немалый разбой.
Под этим названием скрывались «братства кающихся грешников»; по ночам они собирались на перекрестках, среди таинственных крестов, подвергая себя мучениям, надевая на себя острые вериги, хлеща себя колючими ветвями и подвергая себя прочим видам болезненного умерщвления плоти. Однажды одна такая группа кающихся вышла из церкви Крату в расстроенных чувствах – женщины рыдали, мужчины имели скорбный вид, дети дрожали от страха. Они шли подвергать себя бесчестию во искупление грехов. В церкви недавно прибывшие миссионеры напророчили им грядущий конец света. Воля Божья была ясно выражена на ломаном португальском, на ломаном итальянском, на ломаной латыни: Бог устал от беспорядков на земле…
И тогда они пошли скитаться по сертанам, плакать, молиться и просить милостыню, впав в какой-то ступор. А поскольку возможностей существовавшей в тот момент официальной благотворительности не хватало, они принялись за грабеж.
Ситуация была фатальная. Виновники в конце концов отправились смущать души верующих в других краях, а стражам правопорядка с трудом удалось подавить начинающийся бандитизм[134].
Глава IV
Антониу Консельейру – живой атавизм
Естественно, что из этих глубоких пластов сознания поднялась удивительная антиклиналь* по имени Антониу Консельейру.
Это не просто метафора.
Как геолог, который воссоздает облик ныне не существующей горы, изучая профиль наклона и направление излома пластов старых формаций, так и историк не может оценить величие этого человека, который сам по себе был никем, без психологической оценки создавшего его общества. Рассматриваемый отдельно, он теряется в толпе обыкновенных невротиков, пораженных различными видами прогрессирующего психоза. Но в контексте среды он представляет собой изумительный феномен. Он и свидетельство уже имеющейся предрасположенности к патологии, и концентрированная сущность таких отклонений. Отдельные этапы его жизни, быть может, не являются фазами развития серьезного расстройства, но совершенно точно предопределяют превалирующие черты тяжелейшего общественного недуга. Поэтому несчастный, которому нужно было внимание врачей, под влиянием какой-то непреодолимой силы пошел на столкновение с цивилизацией, чтобы войти в историю, а мог бы просто попасть в дом для душевнобольных. Для историка он не просто неуравновешенная личность. Он возник в итоге слияния различных свойств – смутных, нечетких, едва различимых, пока они рассеяны в толпе, но энергичных и определенных, когда они являют себя в одном человеке.
Его свирепый, необыкновенный мистицизм вобрал в себя все наивные верования – от варварского фетишизма до католических извращений, все свойственные низшим расам импульсивные склонности, ничем не стесняемые в сертане. Он был одновременно активным и пассивным участником породивших его волнений и беспорядков. Его впечатлительная натура впитывала в себя окружающие верования – поначалу пребывая в болезненной пассивности мучимого постоянными невзгодами духа, – и эти верования, пройдя через его бредящий разум, с удвоенной силой обратились на ту среду, из которой сами произошли.
В этом феномене сложно разделить личные склонности и общественные тенденции: жизнь человека – это краткая глава жизни общества, в котором он живет… Изучить первую – значит быстро ознакомиться с содержанием второй; изучить их вместе – значит наблюдать взаимные влияния во всей их полноте.
Если смотреть на него с такой точки зрения, перед нами предстанет лжеапостол, которого избыточный субъективизм подтолкнул к восстанию против естественного порядка вещей: такова формула бреда. Он не был непонят. Толпа провозгласила его истинным выразителем своих самых дерзких устремлений. Поэтому он не пошел дальше по пути безумия, не потерял рассудок. Сама среда подхватила кривую линию его жизни, стремящуюся к своему минимуму, к полному затмению разума; она выровняла ее, заставив привести в нерушимую закономерность самые преувеличенные идеи, внести порядок в хаос, связать все поступки строгой логикой, а страсти – редкой в таких случаях жесткой дисциплиной. И поэтому аскет, исходивший вдоль и поперек весь волнующийся сертан, своим видом, словами и жестами выражал спокойствие, величие и поистине апостольское смирение.
Его тяжкую болезнь можно классифицировать только как паранойю, согласно критериям Танци* и Ривы*.
В его безумных проповедях постоянно слышалась, согласно одному меткому определению, этническая нота. Он был редким свидетельством атавизма.
Болезненная конституция, в силу которой он прихотливо трактовал объективные условия и из-за которой его связи с внешним миром оказались весьма искажены, в конечном итоге являлась возвратом к этапу психического развития предков нашего рода.
Доморощенный гностик
Без ненужного медицинского вмешательства антрополог увидел бы в нем нормального человека, логически соответствующего определенному типу человеческой психики на отдаленном этапе развития. В том, что врач счел бы явным случаем систематического бреда в состоянии мании преследования или величия, антрополог усмотрел бы несочетаемость с высшими требованиями цивилизации – вопиющий анахронизм, возрождение устаревших психических свойств. Наиболее типичные черты его странного мистицизма, для нас совершенно естественного, уже были в нашу эру свойственны простонародной религии. Дело даже не во влиянии низших рас: мы рассмотрели такие проявления выше на примере тревожного периода португальской истории[135].
Эти черты можно экстраполировать на более широкий масштаб. Достаточно вернуться во времена зарождения христианской церкви, когда повсеместный гностицизм* являл собою обязательный переходный этап между язычеством и христианством, – в последние дни римского мира, когда, еще до нашествия варваров, западнолатинская литература внезапно пришла в упадок, а на ее место пришли софисты и изощренные в силлогизмах византийские мыслители.
Действительно, фригийские монтанисты, отрицающие стыд адамиты, змеепоклонники-офиты,
