быть, вы разыщете его? – сказала Энн, и голосом и взглядом требуя беспрекословного повиновения.
– Разыщу, – без особенной охоты подчинился Джон и отправился на поиски.
Энн стояла в задумчивости, не ускользнуть ли от своего галантного спутника: хотя путь предстоял неблизкий, все же можно было бы добраться домой и пешком, – но Джон, такой прямой и честный малый, стал для Энн уже почти как брат, и у нее не лежала душа проделать над ним такую шутку. Она стояла в нерешительности, почти не слыша музыки, не видя марширующих солдат, короля, герцогов, блестящих придворных, довольную веселую толпу, и невольно опустила глаза долу.
У ног своих она увидела лежавший на земле цветок – красную турецкую гвоздику, свежую, благоуханную. В естественном порыве – спасти цветок от ног прохожих, которые грозили его растоптать, – Энн наклонилась, подняла гвоздику и тут же невольно застенчиво оглянулась. Она стояла возле гостиницы, а в одном из окон верхнего этажа торчала фигура Фестуса Дерримена в окружении еще двух-трех таких же, как он, вояк. Фестус энергично закивал, приветствуя Энн, и знаками дал понять, что это он бросил ей цветок.
Что тут было делать? Швырнуть его на землю было бы как-то нелепо, а продолжать держать в руке – неловко. Энн, зажав гвоздику между указательным и большим пальцами, в нерешительности вертела ее туда-сюда, искоса на нее поглядывая, и в эту минуту увидела возвращавшегося трубача.
– Я нигде не могу разыскать Дэвида, – сказал Джон, хотя и не был этим опечален.
Энн все еще держала в руке гвоздику – небрежно, словно собиралась ее бросить, – и от неловкости, от сознания, что за ней наблюдают, неожиданно для себя протянула ее Джону.
Он просиял, принимая от нее цветок, и сказал:
– Глубоко признателен.
Тут только Энн поняла, какую бестактность допустила, разыграв эту сцену перед глазами Дерримена. Быть может, она заронила искру, из которой вспыхнет ссора.
– Это не моя гвоздика, – сказала она поспешно. – Она валялась на земле. Я дала ее вам просто так, не придавайте этому значения.
– Но все равно я сохраню ее, – сказал простодушный воин, словно знал повадки женского пола, и бережно спрятал цветок под мундир – между белым жилетом и собственным сердцем.
Фестус, наблюдавший эту сцену, вскочил на ноги, сердито напыжился и побагровел, отчего стал похож на тыквенный фонарь.
– Пойдемте отсюда! – испуганно предложила Энн.
– Не беспокойтесь, я провожу вас до дому, – сказал Джон. – Да, чуть было не позабыл… Там же лежит это письмо для папаши, которого он так ждет! Не прогуляетесь ли вы со мной до почты? А потом я провожу вас прямо домой.
Энн, опасаясь, что Фестус как коршун каждую минуту может налететь на них, рада была уйти куда угодно, лишь бы подальше, поэтому тотчас приняла предложение трубача, и они направились вместе через площадь.
Джон расценил согласие Энн как признак того, что сердце ее несколько смягчилось, и в самом радужном расположении духа появился на почте, заплатил, что следовало, и получил письмо.
– Так и есть – от Боба! – воскликнул он. – Отец велел мне тотчас прочесть письмо – на случай если там плохие вести. Прошу прощения, я вас на секунду задержу.
Он сломал сургучную печать и принялся читать письмо, а Энн молча стояла рядом.
– Он возвращается домой, чтобы вступить в брак! – воскликнул трубач-драгун, не поднимая глаз от письма.
Энн ничего не ответила. Лицо ее внезапно вспыхнуло, а мгновение спустя побелело так, словно от него отхлынула вся кровь. Но она постаралась скрыть свое волнение, а затем и совладать с ним, и Джон не заметил обуревавших ее чувств:
– Насколько я понимаю, он должен быть здесь в субботу.
– Вот как, – сдержанно отозвалась Энн. – И на ком же он собирается жениться?
– Этого я не знаю, – отвечал Джон, снова проглядывая письмо. – Она не из здешних мест.
В эту минуту в почтовую контору вошел запыхавшийся мельник и закричал:
– Давай его сюда, Джон! Я жду, жду этого письма! Этак и спятить можно!
Джон кратко сообщил отцу содержавшиеся в письме новости, и когда мельник понемногу оправился от удивления, снял шляпу и вытер сильно вспотевший лоб, они покинули вместе с Энн почтовую контору, предоставив Джону возвращаться одному. Мысль о предстоящей женитьбе Боба так поглотила мельника, что он совершенно не замечал бурного веселья, царившего вокруг, Энн же, по-видимому, тоже была так поражена этим сообщением, что прошла мимо гостиницы, даже не вспомнив о существовании Фестуса Дерримена.
Глава 14
Вечером того же дня
Когда они подходили к дому, солнце клонилось к закату. Весть о том, что мельнику Лавде пришло письмо, уже разнеслась по всей деревне, а вскоре и его тележка прогромыхала по дороге, и не успел он переступить порог, как жители Оверкомба поспешили к мельнице: ведь осветившееся там внезапно окно могло означать только одно – мельник хотел немедля прочесть письмо, иначе зачем бы стал он так рано зажигать свет. Письма считались в какой-то мере достоянием всех, и любому человеку в приходе лестно было присутствовать при чтении этого редкого документа, поэтому, как только мельник поставил свечу и тень его на занавеске пошла куда-то вкось – ибо он направился к миссис Гарленд попросить ее высказать свое мнение по поводу некоторых не совсем понятных закорючек, кои могут встретиться в письме, – оказалось, что на помощь ему в этом деле готовы прийти почти все односельчане, чьи фигуры уже заполнили дверной проем, частично закрывая друг друга, как карты в руке игрока, однако оставляя для обозрения достаточную часть каждой персоны. Пока они рассаживались по местам, мельник, чтобы не терять времени даром, занялся своим излюбленным делом – начал снимать нагар со свечи.
– Говорят, вы получили письмо, мистер Лавде? – спросили соседи.
– Да: «Саутгемптон, двенадцатое августа. Дорогой отец…» – начал Лавде, и все затаили дыхание, словно толпа родственников при вскрытии завещания.
Энн, для которой письмо представляло особый интерес, вошла в эту минуту вместе с матерью в комнату и присела на стул.
Боб в присущей ему довольно своеобразной манере сообщал, что решил пойти навстречу желанию отца, всегда мечтавшего, чтобы сын отказался от кочевой жизни моряка и разделил с ним его труды на мельнице. С этой целью он, высадившись на берег, возвращается теперь в Оверкомб, и прибудет туда на третий день, считая со дня отправки этого письма.
Затем, как бы между прочим, Боб сообщал также, что во время своего путешествия он останавливался в меблированных комнатах в Саутгемптоне, где ему довелось познакомиться с
