случай, она тянула дочь за рукав и восклицала:
– Гляди, сейчас мелькнет его перо! А это ее шляпка! А вон индийская шаль ее величества! – Все эти сообщения выражали такой исступленный восторг, что мельник нашел поведение миссис Гарленд более живым и ребячливым, нежели мисс Энн.
Во время военных маневров мельника, в сущности, интересовало только одно лицо, за которым он и следил глазами. Энн Гарленд интересовалась двумя. В отличие от них остальные зрители, не имея личной заинтересованности, видели перед собой только батальоны и эскадроны в виде прямых красных линий, прямых синих линий, прямых белых линий (состоящих из бесчисленного количества белых штанов до колен) и прямых черных линий (состоящих из такого же количества гетр), и все это смыкалось и распадалось, как в калейдоскопе. Кому же могло в эту минуту прийти в голову воспринимать отдельные точки этих линий как совершенно различные человеческие существа, живущие своей обособленной жизнью? Тем не менее один человек думал именно так – некий юноша, стоявший в стороне от кургана, на котором разместилось семейство Гарленд и мельник Лавде. Обветренное, покрытое темным загаром лицо его огрубело от непогоды, но в очертаниях рта сказывался характер нежный и страстный, подчиняющийся велениям сердца, – быть может, подчиняющийся им в большей мере, чем того требовал рассудок. Он был одет в синюю куртку с маленькими медными пуговицами, не оставлявшую сомнения в том, что ее владелец – моряк.
Меж тем в той части нагорья, где возвышался курган и где устроил свой наблюдательный пост мельник, через толпу начала энергично протискиваться чья-то широкополая шляпа. Увидав на возвышении мельника Лавде, владелец оной замахал рукой, стараясь привлечь его внимание. После этого Лавде немного спустился вниз, а тот в свою очередь забрался, насколько смог, повыше.
– Мельник, – сказал новоприбывший, – на почте вот уже третий день лежит для тебя письмо. Знай я, что увижу тебя здесь, прихватил бы его с собой.
Мельник поблагодарил за сообщение и снова взобрался на вершину кургана.
– Что за чудо! – сказал он миссис Гарленд, которая вопросительно на него поглядела, заметив, каким серьезным и озабоченным стало его лицо. – Это начальник почты из Бедмута. Он говорит, что там есть для меня письмо. А я только сейчас вспомнил: три дня назад снимал я нагар со свечи, и мне и впрямь выходило письмо – и как раз на третьи сутки, – да еще какое здоровенное! А я как дурак не поверил и позабыл! От кого бы могло быть это письмо?
Письмо в те времена было весьма редким событием для любого жителя деревни, даже столь почтенного, как мельник, и старик Лавде с этой минуты впал в такую задумчивость, что не видел больше ни учебного боя, ни толпы, ни короля. Его состояние передалось миссис Гарленд, и она высказала предположение, что письмо может быть от его сына Роберта.
– Да я уж и сам так было подумал, – сказал мельник. – Но он писал мне всего два месяца назад, а Джон получил от него весточку и того позже, и он там сообщал, что отправляется в новое плавание. С вашего разрешения, сударыня, я погляжу, нет ли здесь кого из Оверкомба. Может, кто собирается сегодня в Бедмут, – так мне тогда принесут это письмо к вечеру. Самому-то мне никак нельзя отлучаться.
С этими словами мельник покинул своих дам, но так как до дома было недалеко, миссис Гарленд не стала ждать его возвращения и решила прогуляться с Энн еще немного по кургану, а потом спуститься вниз и вернуться домой. Они послушали, как какой-то человек бился об заклад, ставя десять гиней против одной, что Бонапарт будет убит не позже как через три месяца, и посмотрели на разные другие развлечения подобного же сорта, какие в те времена были не редкостью. Во время их прогулки взгляд моряка, о котором мы упоминали выше, на мгновение упал на Энн, но не задержался и переместился куда-то поверх ее головы. Мельник находился в это время совсем в другой стороне и был занят поисками гонца в город. В двенадцать часов смотр закончился, и король со всем семейством покинул холм. После этого ушли и войска, за ними последовали зрители, и к часу дня холмы снова опустели.
Они и сейчас всё так же подставляют солнечным лучам свой травяной ковер, как в то прелестное и – если взглянуть на него из глубин истории – такое недалекое от нас утро, а король и его пятнадцать тысяч вооруженных солдат, кони, музыканты, принцессы, золотисто-гнедые упряжки – короче говоря, весь этот пышный парад, для которого холмы служили лишь подмостками или обрамлением, – как безвозвратно кануло теперь все это в вечность, рассеялось по земле прахом! Одни остались лежать под Талаверой или Альбуэрой, под Саламанкой, Виторией, Тулузой или Ватерлоо; другие покоятся у себя на родине на погосте, и лишь ничтожная кучка – в усыпальницах королей.
День уже клонился к вечеру, когда Джон Лавде налегке – без трубы и прочих принадлежностей своего звания – появился перед дверью старой мельницы и увидел Энн, стоявшую на пороге.
– А я вас видел, мисс Гарленд, – весело приветствовал ее трубач.
– Где же вы меня видели? – с улыбкой спросила Энн.
– На вершине большого кургана, по правую сторону от короля.
– И я вас видела, и не раз, – в тон ему проговорила Энн.
Джон был явно очень обрадован.
– Неужто вы и в самом деле потрудились найти меня? Вы очень добры.
– Ее взгляд следовал за вами повсюду, – раздался из верхнего окошка голос миссис Гарленд.
– Понятно, я больше всего смотрела на драгун, – сказала смущенная и раздосадованная Энн. – И когда я на них смотрела, мне, понятно, бросались в глаза трубачи. Я просто смотрела на драгун, вот и все.
Она не хотела показать трубачу свою досаду, но он ее заметил и повесил голову. Появление мельника, у которого по-прежнему был чрезвычайно озабоченный вид, несколько разрядило атмосферу.
– Я прямо не в себе, Джон. Я, знаешь ли, не зря ходил на этот смотр: оказывается, в Бедмуте лежит для меня письмо, и мне во что бы то ни стало надо получить его до ночи, не то я до утра глаз не сомкну.
– Ну что ж, я схожу, – сказал Джон. – А может быть, мисс Гарленд хочет поглядеть, что там сегодня делается? Все туда отправились. На дороге сейчас прямо как на ярмарке.
Голос его звучал умоляюще, но добиться согласия Энн было не так просто.
– А вы, барышня, можете прокатиться на двуколке. Красавчику будет полезно пробежаться, –
