не наведывался более года – во всё время отсутствия владельца, который не рисковал возвращаться сюда, раздосадованный непочтительным к себе отношением, – и валится с ног после тяжелого перехода. Он поражен видом только что встреченных вооруженных до зубов несчастных людей и зрелищем сей бурной Фиваиды[188].
Вскоре неприятных впечатлений прибавится.
Через некоторое время мимо дверей дома в сторону кладбища за старой церковью проносят восемь трупов без всякого подобия религиозной процессии. Тела на носилках из волокон кароа́ несут тяжело дышащие мужчины, торопящиеся избавиться от своего груза, как если бы покойник был в этом суровом городе дезертиром, сбежавшим от испытаний и недостойным малейшего внимания.
Тем временем распространяется известие о визите. Консельейру, занятый наблюдениями за строительством храма, так и не соблаговолил поприветствовать посланников церкви. Поэтому священники решили пойти к нему сами.
Выйдя из дома, они снова идут по извилистой улочке. Пока они пересекают площадь, в их адрес не звучит ни одной враждебной реплики; когда они подходят к месту строительства, «полчища людей выстраиваются в ряд у дверей часовни».
Из жуткой толпы звучит воодушевляющее мирное приветствие: «Благословен Бог наш Иисус Христос», ответ на которое неизменен:
– Вовеки благословен!
Они входят в маленький храм и оказываются лицом к лицу с Антониу Консельейру. Он принимает их радушно и со свойственной себе мягкостью снова обращает к ним то же миролюбивое приветствие.
Портрет Консельейру
«Он носил тунику из грубой синей ткани, голову имел непокрытую, а в руке всегда держал посох. Неухоженные и нестриженые, спадающие на плечи волосы; длинная седая, почти белая борода; глубокие глаза, почти никогда не смотрящие на собеседника; удлиненное лицо, бледное, как у трупа; суровая осанка и общий вид кающегося старца» произвели сильное впечатление на посетителей.
К тому же оказанный им прием можно было назвать радушным. Консельейру как будто обманул их ожидания и обрадовался визиту, нарушив привычное упрямое молчание. Он рассказывает о ходе работ, приглашает посмотреть на них и предлагает провести экскурсию по строящейся церкви. Гости принимают приглашение и медленно идут за одиноким старцем, которому на тот момент было около шестидесяти лет; он не спеша шагает, опираясь на посох, то и дело содрогаясь в приступах кашля…
Лучшего начала миссии и придумать нельзя было. Такой успех, казалось, обещал победу; но брата Монти Марсиану ждало горькое разочарование. Когда дошли до хоров и несколько отдалились от основной массы верующих, сопровождавших группу на некотором расстоянии, миссионер решил, что настало время сделать решающий шаг.
Поспешность эта не только не принесла результата, но и свела на нет все былые успехи. Настало неминуемое поражение.
…я воспользовался тем, что мы были почти наедине, и сообщил ему, что пришел с миром и что меня весьма опечалил вид вооруженных людей и великого множества предающихся праздности семей, собравшихся в столь убогом месте в состоянии такой нищеты, где ежедневно хоронят по восемь-девять человек. Посему я от имени архиепископа и по его велению намереваюсь провести здесь проповеди, а также призвать народ разойтись и вернуться к своим жилищам и к труду своему, поскольку это отвечает интересам каждого и общественному благу.
Эта несдержанность, эта едва скрываемая нетерпеливость, начавшаяся с дипломатической тонкости, а закончившаяся постановкой вопроса ребром, несомненно, не понравилась бы и святому Григорию, некогда оскорбившемуся варварскими обычаями англосаксов. Она была неосторожно брошенным вызовом.
«Не успел я докончить свои слова, как часовня и хоры заполнились людьми, восклицавшими в один голос:
– Мы хотим быть с нашим Консельейру!»
Толпа вот-вот стала бы неконтролируемой; но всеобщий порыв был сдержан удивительным спокойствием, кротостью – поистине христианской! – Антониу Консельейру. Дадим слово миссионеру:
«Тот призвал их замолчать и сказал, повернувшись ко мне:
– Эти вооруженные люди составляют мою охрану. Да будет Вашему преподобию известно, что в местечке Масете́ меня едва не убила полиция; там были жертвы с обеих сторон. При монархии я сдался в плен, поскольку признавал правительство; сегодня я не сдамся, поскольку не признаю республику»[189].
Это объяснение, предоставленное четко и с уважением, не удовлетворило капуцина, обладавшего смелостью верующего, но не исключительным тактом апостола. В ответ он перефразировал Первое послание святого Петра:
«Сеньор, если вы католик, то должны помнить, что церковь осуждает восстание и учит покоряться высшим властям[190], ибо существующие власти от Бога установлены».
То была, практически без изменений, фраза святого Павла, произнесенная в разгар правления императора Нерона…[191] Затем капуцин продолжил:
«Так теперь повсюду: Франция, одна из главных стран Европы, на протяжении многих веков была монархией, но уже более двадцати лет является республикой[192], и весь тамошний народ, включая монархистов, подчиняется властям и действующим законам».
Брат Монти Марсиану, повторяя совершенно не подходящие к делу политические аргументы и не осознавая истинных масштабов волнения в сертанах, сам навлек на себя поражение. В конце концов он, вопреки своему сану, показал себя настоящим пропагандистом – ему только не хватало достать из складок сутаны ружье, как падре Санта-Крус[193]:
– И здесь, в Бразилии, мы, от епископа до последнего католика, признаем действующее правительство. Как, и только вы не желаете подчиниться? Это вредные мысли, а ваше учение ложно!
Эти слова застыли в воздухе. Из толпы раздался резкий возглас:
– Ваше преподобие, это ваше учение – ложное, а не нашего Консельейру!
И на сей раз напряженная толпа не взорвалась, успокоенная рукою Консельейру. Тот, вновь повернувшись к миссионеру, сказал:
– Мои люди не сложат оружие, но и вам мешать не будут.
Проповеднические труды брата Монти Марсиану и его спутников не задались с самого начала. Тем не менее миссионеры мирно трудились в поселении до четвертого дня, в полном соответствии с соглашением, пока за ними внимательно наблюдало примерно пять тысяч человек, в том числе всё боеспособное мужское население Канудуса, «все с мушкетонами, пистолетами, ружьями и ножами, опоясанные патронташами, в фуражках, как будто собрались в поход».
Наблюдал за трудами миссионеров и Консельейру. Он стоял у алтаря, внимательный и неподвижный, как суровый надзиратель, «время от времени делая недовольные жесты, вызывавшие у старших членов общины бурное одобрение».
Однако, по всей видимости, опасности они не представляли. Лишь порою юродивые, нарушая древний запрет, позволяли себе вставлять то тут, то там реплики по ходу богослужения.
Так, когда священнослужители говорили в церкви о посте ради умерщвления материи и усмирения страстей, а также и для поддержания умеренности, что не требует чрезмерных жертв, ибо «порой можно поститься, употребляя на ужин мясо, а утром выпивая чашку кофе», проповедь была прервана полным дерзости и иронии возгласом:
– Да ведь это не пост, а набивание живота!
Положение резко ухудшилось на четвертый день, когда капуцин вновь затронул острые политические вопросы. Начался громкий ропот против «священника-масона, протестанта и республиканца», «ставленника и шпиона правительства, которое хочет ввести войска, чтобы внезапно захватить Консельейру и всех убить».
Миссионер не убоялся восстания и продолжил бесстрашные речи. Темой одной из проповедей он выбрал грех убийства; не страшась возможной опасности, он принялся говорить о веревке в доме повешенного и позволил себе безрассудные аллюзии, о чем мы не можем не сообщить.
Реакция была немедленной; протест возглавил Жуан Абади, громким свистом собравший на площади всю общину. Это произошло на седьмой день миссии, 20 мая. Собравшиеся шумной галдящей толпою, под выкрики со славословиями Иисусу и Святому Духу отправились к дому, где поселились гости, ясно давая им понять, что для вечного спасения их услуги не требовались.
Тем миссия и закончилась. За исключением «55 бракосочетаний лиц, живших во грехе, 102 крещений и более 400 исповедей», ее итог был ничтожный, а точнее отрицательный.
Проклятие глинобитному Иерусалиму
Миссионер, «как некогда апостолы, покидая отвергнувшие их города, отряхнул пыль с сандалий», напомнил о гневе Божием… и сбежал по узким переулкам, сопровождаемый товарищами.
Вот он идет по извилистой дороге, петляющей по склону Фавелы.
Достигнув вершины, он на миг замирает…
В последний раз он окидывает взором лежащее у его ног поселение…
Охваченный внезапною печалью, он напоминает себе «великого Учителя
