у врат Иерусалима».
Но уста его уже извергли проклятие…
Битва
Глава I
Вступление
Когда необходимость усмирения канудусского сертана более нельзя было игнорировать, правительство Баии уже занималось другими восстаниями. На город Ленсо́йс напала банда головорезов, совершавших дерзкие вылазки в регионе Лаврас-Диамантинас; поселок Бриту-Ме́ндес пал под напором других буйных элементов; а Жекье стал столицей разнообразнейших бесчинств.
Предпосылки
Это было давнее зло.
Участок земли, где хребты Синкора́ спускаются к берегам Сан-Франсиску, задолго до описываемых событий стал местом лихих вылазок беспокойного народа сертанов.
Эти места изобилуют превосходными залежами драгоценных ископаемых; собственное изобилие стало для них проклятием. На протяжении двухсот лет сюда стремятся авантюристы, которых острой шпорой колет, подгоняя, жажда несметных сокровищ; неугомонно перекапывая склоны гор и истоки рек, они не просто обескровили землю, покрыв ее оспинами и струпьями золотых и алмазных приисков: они оставили в наследство своему блуждающему потомству, а заодно и последовавшим за ними простецам-погонщикам такую же беспечную и бесполезную жизнь, что беспрепятственно распространилась по богатому краю, где многие годы золотой песок и неограненные алмазы заменяли деньги.
Таким образом, не чувствуя нужды в пробуждении возделыванием энергии земли, на которой они не собирались задерживаться и по которой они беспорядочно метались в старательской лихорадке, они сохранили в своей бурной праздности приключенческий дух своих дедов-опустынивателей. А поскольку постепенно золотоносной и алмазоносной породы становилось всё меньше, а жилы уходили всё глубже, то они перешли на неприкрытый бандитизм – прямое следствие беспутной жизни.
На смену гаримпейру («черному старателю»), опустошителю земли, пришел жагунсу – опустошитель городов. Политический начальник заменил потерявшего былой блеск капанге́йру (скупщика алмазов у старателей).
Это и переход, и, прежде всего, прекрасный пример мезологической реакции.
Давайте вкратце ее рассмотрим.
Мы видели, как в тех краях сформировались смелые и проворные мамелюки, столь удачно занявшие место – в рамках колониального режима – между вихрем экспедиций бандейрантов и неспешным течением миссионерской деятельности, являя собою как бы тот консервативный элемент, который образует суть нашей зарождающейся нации и создает равновесие между беспорядочностью поисков драгоценных металлов и камней и романтическими утопиями апостольской миссии. Однако эти люди, занявшись, пожалуй, единственно полезной в те времена деятельностью, уже с начала XVIII века – когда между Риу-ди-Контас и Жакобиной были открыты алмазные залежи – оказались подвержены опасному воздействию, которое если не лишило их полностью мужественной природы, то повело к плачевной судьбе. Действительно, общение с алчными покорителями сертанов – бандейрантами – изменило их. Бандейранты шли с востока, огнем и мечом приводя в ужас дикарей и основывая населенные пункты, которые, в отличие от тех, что уже существовали в тех краях, представляли собой не зародыш будущего скотоводческого хозяйства, а руины индейских общинных поселений. Они блуждали в изнеможении по всему региону, долго простояв перед стеною гор, что идут из Каэтите́ на север; а когда иссякающие рудники потребовали от них необходимого для интенсивной разработки оборудования, они бросили их и, влекомые перспективой сокровищ, сокрытых в недрах земли, наметили себе новые потенциально богатые участки среди лесистых краев, что лежат между Макаубас и Асуруа.
Так они шли, пока перед ними не появилась новая преграда – река Сан-Франсиску. Они перешли реку. Теперь перед их взором предстала далеко-далеко открывавшаяся среди холмов великолепная равнина Кобыльей реки – Риу-дас-Эгуас, столь золотоносной, что глава судебного округа в Жакобине в письме к королеве Португалии Марии II (1794 год) сообщал: «…богаче здешних залежей никогда еще ничего не находили во всех владениях Вашего Величества».
Они стояли у границы Гойяса.
Дальше они не пошли. Свершилось достойное сожалений дело. По пастбищам тут и там, будто узлы гигантской сети, громоздились кучи красной глины, вывороченной наружу из поверхностных разработок, а из мускулистого удалого погонщика появился буйный воинственный жагунсу. В нашей истории, и без того предстающей в ложном свете из-за шалых героев, появился один из самых мрачных персонажей. Прежнее положение кардинально изменилось: наравне с крепким и спокойным обществом скотоводов возникло другое общество, характерные черты которого – отчаянное кочевничество, беспокойная воинственность и особенная праздность, сдобренная лихими вылазками за добычей.
Представьте себе, как внутри погонщика с его подобной титанам статью взрывается несравненный в своей неуемности беспокойный темперамент бандейранта. Это и будет жагунсу.
Это примечательный исторический продукт. Плод позднего смешения двух производных элементов от разных рас, уже успевших разойтись в нашей физической среде, он объединяет в себе основные черты и того и другого. Это сегодня заметно в его двунаправленной деятельности – от изнурительной работы погонщика до разбойничьих наездов. А земля, эта несравненная земля, которая, даже охваченная засухами, оголенная и истощенная, дает его стадам пищу во влажных низменных угодьях и там, где выходят на поверхность солончаки, поддерживает его и в тяготах боевой жизни, безвозмездно снабжая его селитрой для пороха; а пули, блестящие снаряды из свинца и серебра, ждут его – только приди! – в залежах сереброносных пород в Асуруа[194].
Неудивительно поэтому, что с начала прошлого века драматическая история поселений на Сан-Франсиску стала свидетельствовать о сложившейся тревожной обстановке[195]. И хотя все яркие повествования о происходившем сводятся к описанию соперничества приверженцев разных кланов вкупе с безнаказанностью местных власть имущих, все беспорядки, неизменно возникающие в местах, где сильнее всего проявлялась искательская лихорадка, свидетельствуют о давности происхождения процессов, о которых мы сейчас рассуждаем.
Приведем пример. Вся долина Риу-дас-Эгуас и, севернее, долина Риу-Прету представляют собою родину самых храбрых и самых бесполезных людей нашей земли[196]. Оттуда совершаются отчаянные вылазки на соседние территории, кульминацией которых всегда являются пожары и опустошение городов и деревень по всей долине большой реки. Поднимаясь против течения, лихие люди уже в 1879 году дошли до горнодобывающего города Жануа́рии, по взятии которого вернулись в Кариньянью с добычей. Отсюда к северу насилие проявляется всё ярче – вплоть до Шики-Шики, легенды избирательных кампаний времен империи.
Всего не опишешь на полудюжине страниц. Даже у самого захудалого из поселений в тех краях есть своя страшная история.
Но одно из них, пожалуй, знаменито не этим. Бон-Жезус-да-Лапа – мекка всех жителей сертанов. Его своеобразное расположение на величественных вершинах холмов, где эхо отдается, как колокольный звон; скрытый среди холмов причудливый грот, напоминающий едва освещенный церковный неф; огромные канделябры свисающих в нем с потолка сталактитов; узкие коридоры c многочисленными устроенными в них старинными хранилищами костей (оссуариями); трогательная легенда о монахе, который жил в этой пещере вместе с ягуаром – всё это делает его главною целью набожных пилигримов, что стекаются сюда из самых отдаленных мест, из Сержипи, Пиауи и Гойяса.
Меж тем среди многочисленных подношений по обету, которыми усеян пол и стены этого необычайного храма, посетитель увидит не только образы и реликвии, но и мрачный признак особого местного религиозного чувства – ножи и ружья.
Вот входит исполненный трепета мужчина с мушкетоном и с непокрытой головой. Кожаную шляпу он держит в руке, а оружие на перевязи. Вот он падает на колени, касаясь лбом влажного известнякового пола… Он молится. Долго он бьет себя в грудь, вспоминая старые грехи. А затем он торжественно исполняет обет, данный ради успеха в последнем сражении: он отдает Иисусу Милосердному[197] знаменитый дробовик, на прикладе которого перочинным ножиком сделаны засечки, означающие количество причиненных им смертей. Он выходит, свободный от угрызений совести, счастливый принесенной жертвой. Он возвращается в банду. Снова начинается разбойничья жизнь.
Пила́н-Арка́ду, некогда цветущий, а ныне пустынный, находящийся на последнем этапе начавшегося в 1856 году упадка[198]; Шики-Шики, где десятилетиями боролись между собою либералы и консерваторы; Макаубас, Монти-Алегри и другие города и селения, и все фазенды, что относятся к ним, своими разрушенными, изрешеченными пулями жилищами свидетельствуют о старых разгульных порядках.
В этих местах нормой стал беспорядок, поддерживаемый дисциплинированным бандитизмом.
