лейтенанта Мануэла да Силву Пиреса Феррейру из 9-го пехотного батальона. Во исполнение полученных указаний последний дня 7-го указанного месяца отправился в Жуазейру, конечный пункт железной дороги, расположенный на правом берегу реки Сан-Франсиску, имея под своим командованием трех офицеров и 104 солдата пехоты указанного подразделения; их сопровождала лишь небольшая карета с полевым госпиталем; вслед за ними я отправил врача с некоторыми материалами и инструментами, необходимыми для выполнения его обязанностей. Всё остальное шло через правительство штата.
В Жуазейру, куда эта горстка солдат прибыла утром 7 ноября, их встретили с изумлением.
Солдаты не удержали большую часть населения от бегства перед неминуемым нападением. Напротив, бегство стало активнее. Знавшие положение дел местные жители сразу поняли, что такой миниатюрный контингент, скорее, привлек бы орду захватчиков.
Они предвидели неизбежное поражение. Пока сторонники Консельейру, которых везде было достаточно, радовались в предвкушении, некоторые честные люди просили командира отряда отказаться от продолжения пути.
Трудности в приобретении необходимых для похода припасов задержали отряд до 12-го числа. Отряд выдвинулся на закате того дня – когда, конечно, до Канудуса уже дошла весть об этом марше[203]. У участников экспедиции не было ресурсов, необходимых для пути длиною в двести километров по иссохшим и безлюдным землям в сопровождении двух нанятых в Жуазейру проводников.
К счастью, командир в самом начале сообразил принять меры по экономии сил. С одной стороны, даже до начала лета после десяти часов утра человеку невозможно ходить по сертану в амуниции, обвешанному ранцами и флягами. Холмы расстилаются под палящим дневным солнцем, не давая совершенно никакой тени; а голая земля отражает жаркий зной, умножая его; ввиду высочайшей температуры жизненные функции резко ускоряются, вызывая внезапные приступы утомления. С другой стороны, идти в ночное или предрассветное время не всегда возможно; поэтому приходится продвигаться вперед, к колодцам на привалах погонщиков скота, несмотря на сильнейшую жару.
Кроме того, как мы видели, те края входят в число наименее исследованных уголков нашей страны. Мало кто сможет вынести противостояние с суровой долиной Ваза-Барриса, что неприветливо, безлюдно простирается от восточных склонов Итиубы до Жеремоабу, являя по пути отстоящие друг от друга на многие лиги крохотные жилища. Этот район Баии сильнее всего страдает от засух.
В силу объяснимого орографией контраста его окружают благословенные края: с севера к нему подходит великолепный сертан Кураса́, к востоку, на Санту-Антониу-да-Глория, идут по правому берегу Сан-Франсиску изобильнейшие земли; к западу лежат плодородные земли Вила-Нова-да-Раиньи. Но то, что между ними, – пустыня. Ее, подобно длинному извилистому уэду, пересекает почти всегда сухой Ваза-Баррис.
А пейзаж, что хуже чащи, в которой способны заблудиться порою и самые смышленые путники, потерявшись посреди неопределенной монотонности равнин, всё длится и длится – одинаковый, меланхоличный, демонстрирующий свои самые дикие стороны, усугубляемые кошмарной флорой.
Сама каатинга меняет свой облик. Она лучше всего выражает суть флоры сертанов, меняющей свой вид в силу разнообразных факторов и оттого по-разному называющейся; точнее всего она соответствует классическому представлению о катандуве – мертвом лесе, что простирается широко и далеко на север и на юг, вплоть до Монти-Санту.
Маленький отряд вошел в него на второй день своего марша, когда, снявшись с привала в двух лигах от Жуазейру, он был вынужден прошагать сорок километров по пустынной дороге до малюсенькой ипуэйры – Бычьей лужи, где еще оставалось немного воды. Оттуда маршрут лежал по безлюдной местности с остановками в Караибиньясе, Мари, Мукамбу, Раншарии и других отдаленных привалах или на фазендах. Некоторые из них были совершенно пусты – ожидалась летняя засуха.
Редкие жители, то ли желая избежать ее, то ли встревоженные новостями, ушли на север, погоняя стада коз – единственных животных, способных выдержать местный климат и местную почву.
Уауа́
19-го числа после тяжелейшей дороги измученный отряд добрался до Уауа́.
Этот поселок – две улицы, сливающиеся в неправильной формы площадь, – самое оживленное место в той части сертана. Как и большинство помпезно обозначенных на наших картах населенных пунктов, он представляет собой нечто среднее между индейским общинным домом на полдеревни и устроенным иезуитами поселением – около сотни кое-как сделанных домов и бедных хижин являет печальный и угнетающий вид.
В поселке сходятся четыре дороги: из Жеремоабу через Канудус, из Монти-Санту, из Жуазейру и из Патамуте́ сюда на субботний рынок стекаются местные жители, которым не хватает денег на поездку в более процветающие места. На праздники сюда приходят, как в великолепную столицу «больших земель»[204], надевают лучшую одежду или обновляют старую кожаную; восхищаются товарами двух-трех лавок и подолгу рассматривают в ярмарочном шатре продукты бедного ремесла, ценнейшими образчиками которого являются кнуты из дубленой кожи и гамаки из волокон бромелии. В остальные дни Уауа становится заброшенным городом: площадь пустеет, открыты только одна-две лавки. И как раз в один из таких дней собравшихся здесь жителей, ожидавших, когда пройдут наиболее знойные часы, внезапно разбудил зов горна.
Это было войско.
Отряд вошел в город по улице, продолжавшей дорогу, и остановился на площади. Успех! То с любопытством, то с робостью народ внимательно приглядывался к солдатам: пыльные, на ногах едва держатся, на спине винтовки с поблескивающими штыками – они казались им блистающим воинством.
Поставив ружья в козлы, солдаты разбили лагерь.
Вокруг него организовали охрану – поставили часовых на выходе с четырех дорог, назначили солдат в караулы.
Впрочем, даже будучи превращенным в плацдарм, захудалый городишко должен был стать всего лишь временным привалом. Отряд намеревался немного отдохнуть и немедленно, на рассвете следующего дня – 20-го числа, выдвинуться в направлении Канудуса. Но не выдвинулся. Слухи и обрывки информации то и дело менялись, вынести верное суждение о положении вещей было непросто.
Весь тот день был потрачен на пустые обсуждения, и продолжение экспедиции было отложено. Но промедление помешало ему. Когда настала ночь, случилось нечто, объяснение чему нашлось только наутро – население почти в полном составе покинуло город. Люди выходили из жилищ, незаметно, маленькими группами проскальзывали между часовыми. Бежали и больные, и целые семьи, в ужасе, куда глаза глядят, сквозь темную ночь по бездорожью.
Всё это должно было служить предупреждением. Уауа, как все соседние поселения, находился под контролем Канудуса. Городок населяли преданные адепты Антониу Консельейру, и как только отряд появился на площади, они помчались в его столицу, на которую готовилось нападение, чтобы ночью на 20-й день месяца сообщить тревожную весть…
Массовое бегство населения свидетельствует о том, что эмиссары успели вернуться и предупредить жителей о задуманной Канудусом контратаке. Таким образом, поле битвы было полностью предоставлено сражающимся сторонам.
Экспедиционный отряд, однако, не придал этому событию большой важности. Солдаты не отказались от намерения продолжить свой путь на следующее утро и, не ведая о тяжести своего положения, спокойно отдыхали в своем лагере.
Первый бой
Их разбудил противник, которого они собирались застать врасплох.
Ранним утром 21-го числа на горизонте возник отряд жагунсу…
Глухое молчание еще спящей земли нарушилось далекими отзвуками могучего хора. Воинственная толпа двигалась в сторону Уауа, распевая протяжные молитвы «Господи, помилуй». Они напоминали процессию кающихся, какие давным-давно устраивали верующие простые люди в попытке умилостивить небеса, когда продолжительный летний зной порождал засуху.
Всё было невероятно, но при этом в точности так. Жители сертанов не воспользовались преимуществом ночного нападения, они пришли с началом дня и уже издали объявили о своем приходе. Они будили соперника к битве.
Но на первый взгляд они не казались воинственными. Впереди себя они несли символы мира: хоругвь Христову и огромный деревянный крест, высокий, как алтарное распятие, что в своих руках держал здоровый детина. Мужчины, вооруженные старыми ружьями, палками погонщиков, косами и дубинами, почти терялись на фоне безоружных верующих, что высоко возносили фигурки и образы святых да забранные с алтарей иссохшие пальмовые ветви[205]. Некоторые, как будто это было священное паломничество, шли, склонив голову
