прежде всего предполагалось расставить широкое окружение, затем разбить повстанцев по частям, окружить их и зажать в угол действиями малых маневренных групп.
Действительно, освободившись от свойственной массам неповоротливости, такие группы были бы лучше приспособлены к действию на пересеченной местности, тем самым уменьшив все возможные причины неуспеха. Однако какой бы оригинальной ни была тактика стремительного бегства, делавшая жителей сертанов неуловимыми в бою, всё происходило бы в пределах этой единой линии окружения. Линия никуда не сдвигается, что позволяет задать разрозненным группам общую заранее определенную цель: атаковать, зажать в отдельных точках и победить.
На это наши соотечественники обратили внимание сто лет назад. Знающие на практике все особенности сражений в сертанах, они соответствующим образом организовывали свои ряды[207], систематически образуя так называемые «нерегулярные войска», которые вне жестких рамок неизменных тактических единиц и построений имели полную свободу действий среди густых лесов и на неровностях почвы, помогая, подкрепляя и точечно усиливая действия регулярных войск.
Так совершались подвиги, которыми полнится наша история XVII и XVIII веков, – миниатюрные армии «лесных командиров» подавляли бесчисленные восстания и разгоняли бесчисленные киломбу при помощи жесточайших, но оставшихся безымянными сражений. Подражая африканцам и индейцам, бандейранты одерживали над ними верх благодаря одному и тому же парадоксальному правилу: разделяя, укрепляй.
И мы тоже должны были ему следовать. Это, несомненно, было бы неизбежным откатом к «примитивной» войне. Но не только хитроумный и дерзкий жагунсу диктовал это правило, а и защищавшая его необычайная природа.
Давайте на это посмотрим.
Война в каатингах
Изощренные знатоки в искусстве убивать, которые сегодня в Европе совершают дерзкие вылазки в науку, нарушая ее тишину нахальным звоном шпор, формулируя законы военного дела и сводя сражения к уравнениям, верно определили роль лесов как ценного тактического ресурса, будь то для атаки или для обороны. Но как бы рассмеялись мудрые фельдмаршалы – воины, променявшие героическую франциску* на расчетливый карандаш, – если бы кто-то им сказал, что бесплодная каатинга имеет гораздо более определенное и серьезное значение, нежели великие девственные леса.
Ведь последние, несмотря на великую свою важность для защиты территории – они окружают границы, сдерживают натиск нападающих, мешая их быстрому продвижению и делая невозможным перемещение артиллерии, – в ходе кампании в определенном смысле обретают нейтралитет. Они помогают обеим враждующим сторонам, предоставляя и той и другой удобные засады, ставя естественные препятствия; обе стороны могут использовать лес для реализации своей стратегии. Эта переменная в жестокой задаче войны способна принимать совершенно противоположные значения.
А вот каатинги – преданный помощник восставшего жителя сертанов. Они тоже по-своему принимают участие в сражении. Они готовятся к бою и нападают. Они непроходимой чащей стелятся перед чужаком, а перед тем, кто здесь родился и вырос, открываются бесчисленными тропами.
И жагунсу становится неуловимым воином-тхугом[208]…
Каатинги не просто дают ему укрытие, они принимают его в себя.
Увидев их летом, военный отряд не придает особого значения и беспечно идет по извилистым тропинкам. Солдаты, озирая лес без листьев, о враге и думать не думают. Обливаясь потом от жары, сбивая строй, что естественно при переходах, они углубляются в чащу, погруженные в беседы о том о сем, в которые вплетаются звон оружия и веселый смех.
Ведь здесь бояться нечего. Действительно, если неблагоразумный противник решит выйти им навстречу, его сразу же разобьют. Эти побеги разлетятся на щепки от одного удара меча, а тонкие молочаи едва ли смогут сдержать стремительный маневр. И идут себе спокойные герои дальше…
Внезапно совсем рядом с ними раздается громкий выстрел…
Пуля просвистела совсем рядом или, может быть, повалила наземь одного из солдат. За ней следуют другие, с протяжным свистом осыпая отряд. Сто, двести, тысяча зорких глаз с нетерпением смотрит по сторонам. Ничего не видно.
Вот и первая неожиданность. По рядам прокатывается волна изумления.
А редкие, но настойчивые и мерные выстрелы всё продолжаются – слева, справа, а теперь еще и спереди, отовсюду.
Тогда самых бывалых смельчаков охватывает странная тревога перед противником, который видит их, сам оставаясь невидимым. Из батальонов, зажатых на узкой тропинке, быстро и кое-как образуется отряд стрелков. Стрелки становятся почти вплотную к деревьям. Раздается команда, и лавина пуль с грохотом отправляется сквозь ветви…
Но снаряды невидимых стрелков продолжают свистеть и бить по солдатам с такими же неизменными длинными интервалами.
Положение стремительно ухудшается, требуя энергичных решений. Формируются новые боевые единицы, расставляемые по всей длине тропинки и готовые выполнять приказ; и вот командир решает атаковать неизвестных нападающих. Он бросается на армию духов. С помощью штыков он продирается сквозь чащу, расширяя круг нападения. Продвижение идет быстро; кажется, что противник только отступает. И здесь начинается удивительное противоборство каатинги.
Бойцы стремительно приближаются к местам, откуда были слышны выстрелы, и натыкаются на гибкий, но непроходимый барьер из юрем, обвитых лианами, которые опутывают и их, вырывая из рук оружие. Преодолеть это препятствие невозможно, и преследователи обходят его со стороны. Это выглядит как огромный запальный шнур – дорожка из штыков, пронизывающая сухие молочаи. Она поблескивает в лучах солнца, что рассеивают ветви безлистных деревьев, и уходит вперед, искрясь, между рядами ощерившихся шипами шики-шики – те встают в каре и образуют непроходимые фаланги.
Солдаты в смятении обходят их. Вынужденные разделиться, они бегут в лабиринте ветвей, потеряв направление; падают, споткнувшись о стелющиеся побеги кипа́; застревают, удерживаемые могучими щупальцами; отчаянно сражаются, пытаясь выбраться, пока не изорвут свои мундиры в клочья кошачьими когтями изогнутых шипов макамбиры…
Отданный наконец невнятный приказ изготовиться к бою еще больше нагнетает суматоху. Стрельба идет хаотичная, без прицеливания, так что пули попадают в товарищей. Приходит подкрепление, и ситуация повторяется, и увеличивается беспорядок и замешательство, пока со всех сторон солдат осыпают ритмично посылаемые, пылающие, неотвратимые, ужасные, точно направленные снаряды противника.
И вдруг обстрел прекращается. Враг, которого никто не видел, исчезает.
После бесплодных поисков по зарослям стрелки возвращаются в колонну. Кажется, они только что дрались врукопашную с дикарями – одежды свисают лохмотьями, оружие вышло из строя или вовсе потеряно, всё лицо в глубоких порезах, ноги вывихнуты, руки в ожогах от ядовитых листьев и в царапинах от шипов…
Отряд перестраивается и продолжает путь. Колонна, выстроенная по парам, идет по тропинкам, передвигаясь по серому пейзажу яркой лентой из синей униформы с красными лампасами и блестящими высокими штыками. Она тянется, удаляется – и исчезает.
Проходит несколько минут. На месте сражения из-за редких кустов встают пять, десять, самое большее двадцать человек. Они быстро, в тишине, скользят между сухих зарослей…
Выйдя на дорогу, они собираются в группу. Несколько мгновений они смотрят на удаляющийся отряд солдат. Затем, не выпуская из рук еще горячих ружей, они поспешно устремляются к только им известным местам сбора.
Отряд теперь движется осторожнее.
Бойцы шагают в тишине, их дух подавлен страхом перед неуловимым врагом и мучительным ожиданием внезапного нападения. Командир принял самые тщательные меры для их защиты: вдоль флангов двигаются небольшие патрули; в двухстах метрах впереди, за линией авангарда, идет эскадрон лучших солдат.
Однако при спуске с дикого холма возникает глубокая яма, которую нужно перейти. К счастью, овраги, с которых всё смыло бурными потоками, чисты – лишь небольшие остатки травянистой растительности покрывают склоны, редкие тонкие кактусы выглядывают между скал, да мертвые ветви момбина корчатся в знойном мареве…
Эскадрон спускается первым, за ним следуют батальоны. Солдаты не спеша сходят по дикому склону. Внизу в узкой долине извивается змеею авангард в полном составе; блестят дула его орудий, раненные солнцем, словно лучистый темный поток.
Внезапно некая дрожь, резкий неудержимый толчок заставляет солдат застыть на месте.
Засвистела пуля.
На этот раз неспешные выстрелы исходят из одной точки наверху, как будто стрелок только один.
Дисциплина еще сдерживает ряды, усмиряя возникающую панику; как раньше, часть отряда отделяется и устремляется вверх по склону, в направлении выстрелов. Однако многочисленные отзвуки эха делают его неопределимым; и выстрелы, источник
