которых сохраняется в тайне, поскольку в раскаленном воздухе не задерживается дым, продолжают свой мерный, страшный и точный счет.
И вот они смолкают. Солдаты, рассыпанные по склонам, тщетно разыскивают стрелявшего.
Они возвращаются в изнеможении. Звучат горны. Поредевший отряд продолжает свой путь. И, когда вдали, за изгибом холма исчезают последние штыки, от пыльных валунов отделяется, словно жуткая кариатида в циклопических руинах, какая-то фигура – возникает загорелое и суровое лицо, а за ним атлетический торс, закованный в грубый кожаный панцирь; стремительно преодолев крутой склон, суровый охотник на солдат в один миг исчезает…
А солдаты совсем нос повесили. Старые вояки начинают, как дети, бояться всего вокруг. На каждом повороте, при каждом скрипе сухой ветки отряд вздрагивает. Войско чувствует в собственной силе собственную слабость.
Неповоротливо оно движется сквозь непрерывную монотонность безмолвной местности, мучимое нападениями из засады, постепенно обескровливаемое противником, который появляется из ниоткуда, чтобы исчезнуть в никуда.
Это неравная битва. Военные силы тают и тают, побеждаемые человеком и землею. А когда сертан исполнен жара нескончаемого лета, то нетрудно определить, за кем останется победа. Пока бессильный могучий минотавр, безоружный при всех своих стальных доспехах и острых штыках, чувствует, как глотка его пересохла от жажды, а при первых признаках голода отступает в арьергард, спасаясь от угрожающей бесплодной пустыни, та же самая агрессивная флора дает жителю сертана ласковый приют.
Тогда – в неопределенные сезоны между «засухой» и «зеленью», когда в илистых ипуэйрах еще можно найти последние остатки воды, ветви бараун покрывают последние пожелтевшие листья, а чужак в страхе бежит перед неминуемой напастью, житель сертана беспечно отправляется в далекий путь по бездорожью оврагов: он знает все закоулки огромного дома родного без крыши как свои пять пальцев. И пусть день становится длиннее, и пусть жилища становятся всё более редкими, и пусть вода убегает вглубь земли, и пусть в долинах всё меньше остается времянок, где спасаются от солнца усталые погонщики скота.
Он знает здесь всё и вся. Все эти деревья – его старые друзья. Он все до одного их может перечесть. Они вместе родились, они росли, как братья, они преодолевали те же самые тяготы, боролись с теми же самыми напастями, вместе проводили часы благословенного отдыха.
Момбин утоляет его жажду и дарит тень под остатками своих листьев; аратикун, зеленые оурикури, изящные плоды мари, маленькие ягоды кишабы способны накормить его до отвала; пальмы, быстрым опаливанием очищенные от многочисленных шипов, раскромсанные ножом цереусы и листья жуазейру служат пищей его коню; жуазейру также дает крышу для его временного жилища; волокнистые кароа превращаются в гибкие и прочные веревки… А если его путь идет через темную ночь, когда ослепленный темнотою взгляд едва различает голубоватое сияние кунана́*, что свисают фантастическими гирляндами, то достаточно сорвать и поджечь зеленую ветку «огненного цветка» – кустарника кандомба́* – и водить им перед собою, разгоняя смятенных пум этим сияющим факелом…
Вся природа защищает собою жителя сертана. Это она создала из него непобедимого Антея. Он – загорелый титан, способный поколебать поступь регулярных войск.
Глава IV
Сомнительная автономия
Это вскоре и показала готовившаяся кампания – расширенная версия тех, что и раньше проводились по всему северу; они могли научить заранее предвидеть такого рода трудности.
Ввиду этого меры, принятые генералом Солоном, говорили о том, что он точно предугадал вероятность подобного в выходящей за все рамки войне, для которой никакой Жомини* не придумал правил, поскольку она переворачивала привычные представления о военном искусстве.
Несмотря на все допущенные просчеты, Канудус стал нашей Вандеей. Жагунсу чувствовали себя в каатингах так же, как шуаны в пустошах. Такой же мистицизм, такие же зародыши политических стремлений, такое же дерзновение, на службу которому поставлены такие же коварные уловки, такая же враждебная природа – всё это позволяет вспомнить тот легендарный уголок Бретани, где восстание, обратившее в бегство войско, которому суждено было в дальнейшем пройти через всю Европу, как если бы то была легкая прогулка, сдалось только под напором летучих отрядов еще не прославившегося генерала – «адских колонн» генерала Тюрро*: немногочисленные, но стремительные, они не уступали мятежникам Вандеи в неуловимости и, наконец, зажали их в кольцо шестнадцати изрытых траншеями полей.
Однако исторические уроки не были приняты во внимание. Неизбежная победа над незначительным восстанием в сертанах казалась непререкаемым фактом.
Правительство Баии заявило, что «мер, принятых для подавления и искоренения группы фанатиков, более чем достаточно и в усилении федеральных войск за счет подкрепления нет никакой необходимости, так что меры, принятые командующим округа, свидетельствуют скорее о предосторожности, чем о страхе»; и добавляло, что «группа Антониу Консельейру не такая уж и большая, в ней насчитывается немногим более пятисот человек»…
В этом оно противоречило военному командованию, которое считало задачей новой кампании месть за прежние неудачи с отправкой полицейских сил – теперь нужно было не задержать преступников, а «изничтожить саму причину нравственного разложения, наблюдавшегося в поселении Канудус и выражавшегося в открытом неуважении властей и государственных институтов»; действия федеральных войск должны были быть достаточно энергичными, чтобы не допустить «вредных и постыдных отступлений». Однако власти штата, действуя в рамках допускающей разные трактовки статьи 6 Конституции 1891 года[209], сняли это противоречие, вооружившись пугалом покушения на суверенитет штата и отказавшись от масштабного вмешательства, которое означало бы, что они неспособны поддерживать порядок на своих территориях. Кто бы вспомнил, что в открытом документе те же самые власти признавали себя безоружными перед повстанцами и просили о помощи федеральное правительство, так что такое вмешательство естественным образом им казалось оправданным.
Разговор о том, что безнаказанные повстанцы попирают суверенитет штата, был начат совершенно некстати. К тому же никто не строил себе иллюзий относительно положения в сертанах. Речь шла не столько об отдельном неуравновешенном руководителе, сколько о целом обществе ретроградов. Нравственная среда сертанов способствовала заражению неврозом и его распространению. А локальные беспорядки могли стать центром мятежа всех внутренних областей на севере. Таким образом, федеральное вмешательство отражало высшее значение самих федеративных принципов: сотрудничество штатов по разрешению вопроса, который затрагивал уже не только Баию, но всю страну.
Так и произошло. Участие приняла вся страна. Но над знаменами, что прибыли со всех ее сторон, с крайнего севера по крайний юг, от Риу-Гранди до Амазонас, парил всё тот же лозунг защиты суверенитета штата, за который так ратовали хитроумные толкователи Конституции 1891 года…
Для пущего его сохранения из Баии был отозван командующий вооруженными силами, который строго следовал букве закона. Лишь после этого колонна майора Феброниу, что покамест слонялась между Монти-Санту и Кеймадасом, двигаясь то туда, то сюда в такт колебаниям правительства, получила подкрепление в виде полицейского батальона и четкие инструкции от правительства Баии.
Время было потеряно впустую, и противник воспользовался этим для энергичных действий. Окрестности в радиусе трех лиг от Канудуса были превращены в пустыню. Со всех сторон, по всем дорогам, повсюду множились обугленные останки фазенд и жилищ, изолируя поселение широким защитным кольцом руин. Сцена для поразительной драмы нашей истории была готова.
§ 4 если это необходимо для исполнения федеральных законов и приговоров». – Примеч. пер.
Перевал Камбайю
Глава I
Монти-Санту
29 декабря экспедиционный корпус вошел в Монти-Санту.
Отныне поселку, в котором жил брат Аполониу ди Тоди, предстояло прославиться как месту, откуда исходили все действия против Канудуса. Это затерянное в сертанах местечко находилось ближе всего к цели кампании и к тому же давало возможность более быстрого сообщения с побережьем – через железнодорожную станцию Кеймадас.
Имелись и другие преимущества. Их возникновение мы уже рассмотрели на предыдущих страницах.
Тем не менее мы не упомянули, что стоический северный Аншьета[210] очень верно оценил все преимущества данного расположения.
Действительно, поселение, воздвигнутое у подножия горы,
