жестокой драмы. Пророк не мог ошибаться – победа будет за ним.
Он сказал: тот, кто отправится на нас с мечом, не успеет разглядеть колоколен святых церквей.
Зажигались свечи на потаенных алтарях. И смех солдат, топот сапог по мостовым, песня горнов, бурные виваты впитывались в стены, проникали в трещины домов и нарушали глухие молитвы коленопреклоненных соратников Консельейру…
А в это время на организованном в лучшем доме города банкете звучали самые простые и самые воодушевленные оратории – военное красноречие, удивительное красноречие солдата чем грубее, тем выразительнее: оно состоит из звучащих как команды отрывистых коротких фраз, из повторяемых на разные лады волшебных слов: Отечество, Слава и Свобода. Из них потом уже будут строиться тяжеловесные периоды. Повстанцы будут уничтожены огнем и мечом… Подобно колесницам Шивы, колеса пушек Круппа, что покатятся по широким холмам, что покатятся по высоким горам, что покатятся по бескрайним плоскогорьям, оставят за собою кровавые борозды. Нужно подать великий пример, нужно преподать урок. Непослушным разбойникам, отсталым преступникам, совершившим тяжелейший грех глупого следования древнейшим традициям, нужна была энергичная порка. Нужно, чтобы они наконец вылезли из варварского состояния, которым они позорят наше время, нужно дубиной поскорее загнать их поглубже в цивилизацию.
Пример будет подан: таково было всеобщее убеждение. Об этом говорили беспечность и блаженное упоение всего населения, и шумная, беззаботная радость офицеров и солдат, и весь этот праздник накануне сражений, там, в двух шагах от усеянного засадами сертана…
К вечеру площадь заполнялась шумными группами людей. Они гуляли по улицам, выходили за город. Кто-то, соблазнившись возможностью полюбоваться новым редким видом, забирался на гору по извилистой дороге, усеянной белыми часовенками.
Те останавливались на «стоянках», чтобы набраться сил перед дальнейшим восхождением; с любопытством осматривали висящие на стенах дары и простоватые алтари; и шли дальше. На «вершине Святого Креста», осыпаемые ударами северо-восточного ветра, они созерцали открывающиеся виды.
Вот и сертан – прямо напротив…
Самые пугливые ощущали мгновенное беспокойство; впрочем, оно быстро проходило. Можно было спокойно спуститься в город, где уже наступала ночь и зажигались первые огни…
Кампания, решительно, начиналась под доброй звездой.
Монти-Санту заранее подарил солдатам славу победителей.
Глава II
Непонимание
Это было плохо.
Вид военных приготовлений в ожидании выступления в поход внушил жителям преждевременную мысль о триумфе; а войско, заразившись этой спонтанной верой, разделило их надежды.
Фанатикам заранее уготовили поражение.
При этом мысль о возможном поражении является парадоксальной составляющей военных успехов. Именно она – лучший стимул победителей. Вся военная история состоит из удивительных контрастов. Кроме того, война – дело чудовищное и совершенно лишенное логики. В своем текущем виде это высшая техническая организация, которая тем не менее несет на себе все родовые пятна и отметины лежащего в основе всего бандитизма. Стратегическая строгость, тактические ходы, надежность страшных машин, высокий дух мрачного искусства, которое облекает в холодную математическую формулу взрыв шрапнели и впрягает в прочные параболы неудержимый полет пули, – всё это никак не смягчает первобытную человеческую тягу к насилию. Именно она является движущей силой бойцов.
Уверенность в опасности стимулирует. Уверенность в победе расхолаживает.
Тем временем весь народ был совершенно уверен, что экспедиционные войска ждет победа. Осознавай они опасность, они быстро бы пришли в движение и застали бы противника врасплох. Уверенность в успехе задержала их в Монти-Санту на две недели.
Рассмотрим этот случай. Командир экспедиционного корпуса оставил в Кеймадасе значительное количество боеприпасов, чтобы не задерживать поход еще больше и не дать врагу и дальше укрепиться. Таким образом, он намеревался стремительно атаковать. Рассерженный тяготами пути, в числе которых было почти полное отсутствие транспорта, он собирался как можно скорее отправиться в логово повстанцев, даже если для этого нужно будет взять боеприпасов столько, сколько солдаты смогут нести на себе. Однако этого не произошло: чем быстрее покидаешь один населенный пункт, тем больше неосознанно медлишь в другом. Долгая стоянка могла быть оправданна лишь в том случае, если бы командир, лучше отдавая себе отчет в серьезности происходящего, воспользовался этим для укрепления своего войска и послал бы в Кеймадас за оставшимися боеприпасами и снаряжением. В этом случае задержка была бы компенсирована полученным преимуществом: потеря в скорости была бы уравновешена прибавлением в силе. Бесстрашный план, сводившийся к стремительному нападению и штурму, был бы заменен более медленной и более надежной операцией. Командир так не поступил, а сделал с точностью до наоборот: после долгого безделья в Монти-Санту корпус выступил с еще меньшим количеством снаряжения, чем две недели назад, когда он в него вступал; таким образом, и без того скупые запасы уменьшились еще раз. Тем временем беспрестанно поступали сведения о количестве и ресурсах фанатиков, что противоречило оптимизму пропагандистов легкой победы. А в разбросе мнений – одни утверждали, что фанатиков не более пятисот, другие умножали это число десятикратно, до пяти тысяч, если не больше, – нужно было найти какую-то разумную середину. Кроме того, в череде осторожных слухов и разносимых злыми языками сплетен всё отчетливей стало проступать предположение об измене. Под подозрение попали влиятельные местные заправилы, давно поддерживавшие отношения с Консельейру, что давало вескую причину подозревать их в его тайной поддержке в виде поставки ресурсов и предоставления сведений обо всех передвижениях нападающих. Кроме того, было известно, что даже в обстановке полной секретности принимаемых решений отряд на марше будут сопровождать спереди и по бокам умелые вражеские шпионы, многие из которых, как впоследствии выяснилось, следили за солдатами уже в городе. После стольких потерянных дней и в таких обстоятельствах внезапная атака была недопустима. В Канудусе узнали бы о направлении, выбранном для нападения, достаточно загодя, чтобы укрепить самые труднодоступные подходы, так что, как при столкновении при Уауа, добираться до поселения неизбежно пришлось бы с боями уже по пути. Поэтому уход с плацдарма в том виде, в котором он произошел, был ошибкой. Корпус направлялся к месту сражения так, как если бы возвращался из боя. Снова оставив часть снаряжения, он шел вперед так, как будто, потратив часть запасов в Кеймадасе и почти лишившись их в Монти-Санту, он теперь планирует пополнить их – в Канудусе… Корпус разоружался по мере приближения к противнику. Он оказывался лицом к лицу с неизвестностью, полагаясь исключительно на авось и на ту непрочную основу, что заключена в нашей импульсивной храбрости.
Поражение было неизбежно, потому что промахи всё скапливались и скапливались, свидетельствуя о полном незнании военного дела.
Об этом говорит распределение атакующих сил.
В кратком распоряжении – как если бы речь шла о заурядной расстановке сил и средств – не было и следа упоминания о развертывании, перестроениях и маневрах воинских подразделений в случае легко предвидимых стычек. Не было ни слова о неизбежных внезапных нападениях. Ни слова о распределении воинских подразделений в соответствии с особыми характеристиками противника и со спецификой местности. Следуя рудиментам прусской тактики, перенесенным в наш воинский регламент, командующий экспедиционным корпусом, как будто ведя небольшой отряд по открытой бельгийской равнине, разделил его на три колонны, словно заранее предвидел столкновения, в которых необходимо иметь передовой отряд стрелков, усиление и подкрепление. Больше ничего – кроме вышеописанного подчинения некоторым строгим требованиям из классических учебников военного дела.
А ведь они к этому случаю совершенно не подходили.
По точному представлению фон дер Гольца*, любая военная организация должна отражать черты национального темперамента. Где-то в диапазоне между несокрушимой прусской тактикой, где всё сводится к механической силе снаряда, и нервной латинской тактикой, где всё сводится к кавалерийскому наскоку с мечом, существовал и наш собственный вариант: рискованное фехтование с неуловимыми воинами, чья сила состояла в их собственной слабости, в систематическом обращении в бегство, в безумной смене нападений и отступлений, в неожиданных вылазках – и всё это среди покровительствующей им природы. Никакие снаряды и выстрелы здесь не помогут. С такими противниками и на такой местности не имеет смысла думать о какой-либо передовой. Да и сам бой в техническом смысле этого слова невозможен. Сражению, или, если говорить точнее, охоте на людей,
