укрытие по тропам, скрытым крутыми берегами реки.
Выстрелы достигли цели: смертельное ранение получил один из нижних чинов стрелкового звена, алферес Поли, а также шесть или семь солдат. Совершив выстрел, атакующие ретировались, не дожидаясь немедленного ответа.
Дивизион Саломана навел пушки, и в низкорослой роще разорвалась картечь. Кусты склонились к самой земле, как будто под ударом жестокого ветра. И следа не осталось.
Затем, пока в воздухе еще не утих грохот, правое крыло 7-го батальона, отделившись от основной колонны и превратившись в стрелков авангарда, в триумфе атаки устремилось в направлении врага, быстрым шагом врываясь в заросли и нанося по ним удары штыками.
Это было быстрое и славное развлечение.
Враг ушел от столкновения. Через несколько минут крыло в полном составе вернулось в колонну под громкий перезвон, некогда бывший сигналом к молитве, а теперь игравшийся как гимн победы. В порыве искренней радости главнокомандующий обнял сияющего от радости офицера, который так отважно отразил нападение противника; встреча была сочтена добрым знаком. Было почти жаль, что такое количество военных приготовлений, сбор такого количества людей, такой роскошный военный марш должны были закончиться полудюжиной выстрелов.
«Эти люди безоружны…»
Вооружены жагунсу были нелепо. Солдаты нашли брошенное ими в овраге кремниевое ружье, легкое и тонкоствольное. Ружье было заряжено. Полковник Сезар выстрелил из него, не сходя с коня. Ничего примечательного, из такого только по птичкам стрелять.
– Эти люди безоружны… – сказал он спокойно.
И поход продолжился; шли уже быстрее, скорым шагом, оставив в Питомбасе врачей и раненых под защитой полицейского контингента и остатка кавалерии. Основная часть бойцов вскоре исчезла вдали, быстро удаляясь. Наваждение врага вмиг рассеялось. Стрелки и разведчики в авангарде осматривали дорогу и ныряли в каатинги, разыскивая шпионов, прочесывая все вероятные места засады, пытаясь нагнать направлявшихся к Канудусу беглецов.
Столкновение стало гальваническим разрядом. Войско двигалось теперь быстрым маршем, объятое неудержимой жаждой боя, этим опаснейшим опьянением разума, которое одуряет солдата, мощь которого возрастает вдвое благодаря уверенности в собственной силе и полнейшей дозволенности самой крайней жестокости.
Паника и отвага
Ведь преследующим войском движет тот же импульсивный автоматизм, что и войском отступающим. Паника и безумная храбрость, крайний страх и крайняя же смелость проявляются схожим образом. Та же неразбериха и то же самое беспорядочное метание между встающими на пути препятствиями, и то же головокружение, и тот же мучительный невроз, что сотрясает ряды, и та же болезненная тревога – стимулируют и заражают с одинаковою силою человека, который бежит от смерти, и человека, который хочет убивать. Ведь армия – это прежде всего толпа, «множество неоднородных элементов, в котором одной искорки страсти достаточно, чтобы вызвать внезапную метаморфозу, своего рода спонтанный эффект, в силу которого тысячи разных людей становятся одним животным, безымянным чудовищным зверем, неумолимо направляющимся к поставленной цели». Только крепость духа военачальника может воспрепятствовать этому печальному преображению, снисходя на войcко ясной и непоколебимой решимостью, заставляя подчиниться приказу, который заключает бурный вихрь в жесткие рамки. Великие стратеги инстинктивно понимали, что первая победа в любой войне состоит в ослаблении этой заразительной силы бурных эмоций и переменчивых чувств, которые с равной интенсивностью заставляют бойца бросаться и навстречу опасности, и в бегство. Военный план, размеченный циркулем по карте, требует инертных душ – настоящих машин для убийства, ни на йоту не отступающих от установленной планом линии.
Но солдаты полковника Морейры Сезара были далеки от этого страшного идеала; а он, вместо того чтобы сдержать ажитацию, вот-вот собирался ее усилить. Неврозу суждено было развиваться по нарастающей и проявиться резким всплеском.
Впрочем, еще существовала возможность нормализовать положение.
Вошли в Анжику – пункт последнего привала. Здесь, согласно исходному плану, войско должно было расположиться на отдых. Поход должен был продолжиться на следующее утро, чтобы через два часа пути войти в Канудус. Однако пыл, объявший солдат, в некотором роде совпал с порывистостью командующего. Того обуревало желание как можно скорее дать противнику бой.
Постой в Анжику занял полчаса – ровно столько, сколько требовалось на то, чтобы отдать приказ послать за офицерами, собрать их на небольшом холмике, перед которым выстроились запыхавшиеся батальоны, и представить им, забыв об аксиоме: с уставшими солдатами войско бессильно, план двинуться на мятежное поселение без остановки:
– Товарищи! Вы знаете, что я серьезно болен. Вот уже много дней я ничего не ел; но Канудус уже совсем рядом… Возьмем его!
План был принят.
– В Канудусе и пообедаем! – воскликнул он.
Солдаты ответили ему рукоплесканием.
Войско пошло в дальнейший путь. Было одиннадцать часов утра.
Впереди стрелковый отряд, рассредоточившись, прочесывал заросли кустарников, в которых гремели далекие редкие выстрелы убегавших противников, как будто их единственной целью было привлечь стрелков и остальное войско; это была хитроумная стратегия, задачей которой было завлечь экспедицию в Канудус в неподходящих условиях – утомленную и истощенную шестичасовым походом.
«Скорее!»
Об этом безумном рывке, лишившем солдат передышки перед боем, непредвзято свидетельствует следующий факт: чтобы не задерживать наступление пехоты, солдатам разрешили скинуть ранцы, фляги и сумки с провизией, а также всю экипировку за исключением патронов и вооружения – всё это по мере своего продвижения подбирала двигавшаяся в тылу кавалерия.
Так, налегке, взобрались на небольшое плоскогорье над Умбуранасом. Канудус должен быть совсем рядом, в зоне артиллерийского поражения. Войско остановилось…
Две визитные карточки для Консельейру
Проводник Жезуину с уверенностью указал направление поселка. Морейра Сезар приказал вступить в дело дивизиону Прадела и, когда навели прицел на три километра, распорядился дать два выстрела в данном направлении.
– Отправим Консельейру две визитных карточки… – сказал он, почти ликуя, с юмором того, кто заведомо сильнее.
Эти слова были встречены с воодушевлением. Послышались одобрительные возгласы. Горячечное наступление возобновилось снова.
Солнце в зените нещадно палило. Преодолевая последние мощные складки ландшафта, батальоны ринулись вперед в тяжелом и горячем облаке пыли.
Вдруг перед ними открылся вид на Канудус.
Они находились на вершине Фавелы.
Взгляд на Канудус
Вот наконец и огромная деревня, до которой не удалось дойти предыдущим экспедициям.
Она возникла внезапно вся целиком, утопленная в самой широкой низменности неровной равнины. В первую секунду, пока взор еще не различал эту гору хижин, сплетенных в запутанную нить узеньких улочек, некоторые из которых спускались к большой площади с двумя глядящими друг на друга церквями, наблюдателю казалось, что это огромный город неожиданно возник перед ним. Словно огромный вырытый ров, слева, у подножия самых высоких холмов, его обнимал Ваза-Баррис, поворачивая затем прямо на восток и медленно неся в себе первые воды паводка. Компактное скопление окружавших площадь домов постепенно расширялось и рассеивалось, усыпая собою холмы к востоку и к северу вплоть до последних жилищ, одиноко стоящих вдалеке, как дозорные башенки, – и ни одна белая стена или покрытая известью крыша не нарушала монотонности этого чудовищного собрания пяти тысяч домишек, втиснутых в расщелину. На его фоне отчетливо выделялись две церкви. Новая, которую наблюдатель видел слева, – еще недостроенная, со строительными лесами и помостами, окружающими высокие и толстые несущие стены, замаскированная деревянными балками, перекладинами и поручнями, перед которыми возвышались прочные ноги козловых кранов с качающимися блоками; горделиво смотревшая сверху вниз на остальные постройки и на широкую равнину; широкая, прямоугольная, крепко стоявшая на земле, хвастаясь своими стенами, сделанными из идеально уложенных каменных блоков, – она и впрямь напоминала неприступную крепость. Напротив нее стояла старая церковь, поскромнее, выполненная по образцу обычных часовен в сертанах. А еще дальше направо, за грубо выполненным ограждением, усеянное маленькими, неумело сделанными крестами, без надгробий, без малейшего кустика, без цветов, – находилось кладбище с голыми могилами, печальная тибикуэра*. Напротив него, по ту сторону реки, небольшая плоская равнина контрастировала с волнами безжизненных холмов; несколько одиноких деревьев, рощицы блистательных пальм и ярко-зеленые ветви шести кишабейр придавали ей вид дикого
