иллюзия. Это было хуже многоугольной крепости, защищенной прочными казематами. Полностью открывая себя агрессору, которым ничего не стоило уничтожить его силою оружия, руками разбить стены и сломать глиняные крыши, раздавить его, он обладал неустойчивостью и предательской гибкостью громадной сети. Напасть на него, разбить его, покорить, снести, сравнять с землей было легко; овладеть им было гораздо труднее. Выступая как дополнение к опасной тактике жителя сертанов, он был ужасен тем, что не сопротивлялся. Он не противопоставлял плотность кирпича ударной силе и поражающей способности снарядов, которые увязали в строениях и не разрывались, а лишь продырявливали какой-нибудь десяток крыш. Он не приводил в замешательство даже самые немногочисленные звенья нападающих, где бы они ни находились после перехода через реку. Он манил к себе атаки, неудержимо манил могучие наступления, потому что натиск противника, в опьянении близкой победы рассыпающегося по петляющим улочкам, был необыкновенным ресурсом его удивительной обороны.
Неприметная деревушка должна была войти в мрачную историю поверженных городов благодаря своей трагической оригинальности.
Будучи целой, она была максимально уязвимой; превращенная в развалины, она становилась могучей.
Она сдавалась, чтобы победить, неожиданно возникая из праха перед изумленным захватчиком, непобедимая, в руинах.
Потому что железные силы армии, которые поразили ее и разрушили, раздавив, превратив ее в бесформенную массу черепков и бревен, ощущали себя связанными по рукам и ногам, зажатыми между глинобитными блоками и лианами, как неопытный ягуар, что свирепо и беспомощно мечется внутри крепкой ловушки.
Быть может, это охотничьи обычаи жагунсу подсказали им создание внушающей изумление «крепости-ловушки».
И отряды полковника Морейры Сезара сами привели ее в действие.
Разрозненные столкновения
Поначалу, когда перешли Ваза-Баррис, успех, несмотря на незначительные потери, казался неизбежным. Одно звено, ведомое отважными младшими офицерами, смело наступало на новую церковь; его пыл не принес результата, звено потеряло двух офицеров и несколько солдат. Однако другие группы, обходя этот центр сопротивления, бросились в сторону первых домов на берегу реки. Они вошли в них и подожгли; занимавшие их люди бежали в поиске нового убежища. За ними погнались. И в этой стремительной погоне, случившейся в самые первые минуты боя, уже дала о себе знать единственная и серьезнейшая опасность описанного нами чудовищного редута: взводы рассредоточивались. Они вбегали по двое в маленькие узенькие улочки. Поворачивали десятки раз, лавируя между углами домов, следовали беспорядочно, кто опустив оружие, кто наугад стреляя перед собой; и постепенно разделялись на группы, отдалявшиеся друг от друга по всему городу; те, в свою очередь, делились на еще более мелкие группы, становившиеся всё более и более рассредоточенными и редкими, распадаясь, наконец, на отдельных бойцов…
Издалека странно выглядело это зрелище батальонов, которые будто бы проваливались вглубь скопища построек, внезапно погружаясь в неразличимую массу домов, на глиняных крышах которых тлел дым первых пожаров.
Таким образом, с самого начала атака совершенно утратила свой военный характер. Она превратилась в совокупность разрозненных столкновений в подворотнях, в дверях домов и внутри них.
Дома шумно брали приступом. Это было легко. От удара прикладом вылетала дверь или ломалась стена, давая возможность свободно пройти. Многие дома пустовали. В других захватчиков встречали приставленным к груди дулом ружья или выстрелом в упор, так что они падали, ломая своим телом еще стоявшие стены. Находившиеся поблизости товарищи спешили на помощь. Начиналась жестокая кулачная драка, пока более многочисленная группа солдат не входила в узкий проход. Там спрятавшийся в темном углу владелец дома стрелял в них в последний раз и бежал. Или встречал их лицом к лицу, упрямо защищая нищее жилище. И отчаянно сражался – в одиночку – с победоносной вражеской шайкой, неутомимо и изобретательно, прибегая ко всем видам оружия: отражал нападение ножом и ружьем; наносил удары серпом; колол стрекалом; бросал в агрессоров свои пожитки; наконец, сам бросался на них, безоружный, остервенелый, тяжело дыша, готовый задушить первого, кто попадется ему под горячую руку. Вокруг заходились плачем и катались по полу безутешные женщины, пока прошитый штыком, измолоченный ударами приклада бесстрашный воин не валился бессильно на пол, где его пинали подбитыми железом сапогами.
Таких сцен было множество.
Расхищение перед триумфом
Почти всегда после взятия дома с боем голодного солдата не покидало желание наконец-то пообедать в Канудусе. Он начинал рыться на устроенных наверху настилах из жердей, что служили кроватями. Там было вяленое мясо; полные плошки пасо́ки* – военной муки[251] жителя сертанов; плетеные сумки, набитые ароматными плодами оурикури. В углу запотевшие кожаные фляги с кристально чистой, свежей водой. Как тут устоять! Неудержимая трапеза длилась не дольше минуты. Завершал ее долгий глоток воды. Иногда, однако, был и горький, жестокий десерт – порция свинца…
В дверях уже ждали жагунсу. И актеры менялись ролями, и столкновение повторялось вновь, пока не валился на пол – прошитый ножом, измолоченный ударами дубины, попранный жесткой кожаной обувью – неосторожный боец.
В лабиринте улочек
Многие бродили, заблудившись в запутанном клубке закоулков. Преследуя по пятам убегающих жагунсу, они внезапно, повернув за угол, натыкались на плотный ряд врагов. Как вкопанные останавливались, чтобы кое-как прицелиться и выстрелить; после отступали, заходя в дома, иногда попадая в новую засаду; или отважно рвались вперед, рассеивая скопление противника и сами рассеиваясь – повторяя раз за разом одно и то же; все были ведомы иллюзией головокружительно скорой победы, на которую им недвусмысленно указывал весь этот беспорядок, всё это изумление, весь этот вой и весь этот страх перевороченного и несчастного поселка – приведенного в смятение, подобно загону скота, куда вторглись озлобленные и голодные ягуары.
Действительно, на пути их стремительного наступления не было непреодолимых препятствий. Бесстрашные смельчаки, встающие тут и там на защиту своих жилищ, были обременены струсившим женским полом, гонимым из домов ударами, пулями и огнем, убегавшим без оглядки под вопли и молитвы; и легионом костылей – едва державшихся на ногах стариков, всевозможных калек и увечных.
Таким образом, в этой бесцельной беготне, в пылу головокружительной погони, многие слепо блуждали в лабиринте улочек; а пытаясь вернуться к своим товарищам, удалялись друг от друга всё дальше и дальше – крошась, потеряв направление, о тысячу углов и поворотов, чтобы наконец совсем потеряться в огромном, содрогавшемся в конвульсиях поселении.
Тревожное положение
Из своего штаба на правом берегу реки командующий экспедицией наблюдал за ходом атаки, о которой, конечно, не мог составить какого-то определенного мнения. Вся армия растворилась в тысяче подворотен Канудуса. Там внутри шумно распространялось волнение – в дополняющем друг друга грохоте и треске ударов, в проклятиях, пронзительных криках, выделявшихся на фоне глухого топота наступления. Рассеянные группки и нестройные звенья солдат, небольшие скопления жагунсу иногда мелькали в просвете площади, чтобы тут же, только их и видели, исчезнуть в дыму, сойдясь врукопашную…
Ничего более. Теперь положение внушало тревогу.
Ничто не предвещало падения духа у жителей сертанов.
Стрелки в новой церкви не оставляли своих позиций, обстреливая почти безнаказанно всё подряд, поскольку артиллерия в конце концов не рисковала атаковать ее, опасаясь отклонения траектории выстрела и попадания в своих собственных невидимых товарищей; и в грохоте сражения во всю силу, превосходя его громкостью, бил колокол старой церкви.
Помимо того, военные действия происходили только в половине поселения.
Вторая половина, справа, где заканчивалась дорога из Жеремоабу, оставалась нетронутой.
Меньшая компактность делала ее менее уязвимой. Она раскинулась на обширном склоне, так что обороняющиеся оказывались выше наступающих, принуждая последних к тяготам восхождения. Таким образом, даже после взятия части поселения, подвергнувшейся непосредственному нападению, покорение этой части оставалось бы гораздо более трудным.
Действительно, даже без запутанного клубка закоулков одиноко стоящие дома, своим расположением напоминавшие шахматную доску, давали необычайную возможность вести перекрестный огонь, позволяя одному лишь стрелку обстреливать разные направления, не покидая своего угла. Взгляд
