он ответил с грустным юмором рифмованной поговоркой нашего севера: «Поспел муриси́* – сам себя и спаси».
Это был его единственный приказ за весь день. Сидя на барабане, посасывая длинную трубку и не пытаясь перебороть собственный упадок духа, полковник Тамаринду на все вопросы и обращения отвечал или так, или односложными репликами. Он совершенно отрекался от высокой миссии по перестроению распадающегося войска и отказывался совершать чудо, выделяя новые боевые единицы.
Там были, конечно, бравые солдаты и готовые пожертвовать собой офицеры. Но старый командир интуитивно понял, что в таких условиях боевое соединение не равняется сумме отдельно взятых сил, и взвесил все факторы, которые в охваченном бурными эмоциями коллективе всегда снижают даже самые блистательные личные качества. Невозмутимый, чуждый всеобщему возбуждению, он, по сути, передавал командование всем своим людям. И неутомимые офицеры самостоятельно отдавали самые срочные распоряжения: выправляли строй в том подобии каре, в котором беспорядочно смешались рядовые из всех подразделений; организовывали передвижную медицинскую помощь и передавали носилки; сами поднимали подавленный дух солдат. Многие оживились желанием ответного удара, новой атаки, чтобы, едва забрезжит свет, всем войском обрушиться на фанатиков, предварительно разбомбив их еще сильней, чем до этого. Ибо победа должна быть достигнута ценою любых жертв. Они думали, что на четырех сторонах их ломаного каре держится судьба Республики. Нужна была одна победа. Им было противно, отвратительно, унизительно это нелепое и тяжелое положение, когда они, при наличии современных пушек, держа в руках отменное оружие, сидя на полных ящиках патронов – оказались в безвыходном положении из-за кучки буйных деревенщин…
Большинство, однако, трезво смотрело на вещи и не питало иллюзий. Быстрое сравнение того войска, что пришло сюда несколько часов назад, полное энтузиазма и уверенности в своей победе, и того, что теперь сидело здесь, побежденное, делало возможным только одно решение – отступление.
Решение об отступлении
Ни какое-либо другое решение, ни промедление в этом было невозможным.
В одиннадцать часов офицеры, собравшись вместе, приняли его единогласно. Одному пехотному капитану было поручено уведомить о резолюции полковника Морейру Сезара. Тот, будучи застигнут подобным решением врасплох, оказался болезненно им уязвлен и немедленно его отверг; сначала он спокойно представил незыблемые доводы воинского долга и показал, что еще есть ресурсы для новой попытки – более двух третей войска готовы к бою, боеприпасов достаточно; затем с нарастающим гневом и горечью он заговорил о том, что в таком случае его имя будет навсегда запятнано. Наконец он взорвался: пусть не смеют делать его жертвой такой беспримерной трусости…
Несмотря на это, резолюция оставалась в силе.
Протест Морейры Сезара
Это сделало агонию несчастного храбреца невыносимой. Обуреваемый гневом, он отдал свой последний приказ: составить соответственный акт, упомянув в нем о его, командира, протесте, с отметкой об оставлении воинской службы.
Тем не менее суровый разнос военачальника, раненного двумя пулями, не тронул остававшихся в полном здравии офицеров.
Их окружали еще совершенно пригодные к бою сотни солдат, где-то около восьмисот человек; у них оставалось две трети от общего количества боеприпасов; они занимали господствующую высоту, что давало преимущество над врагом…
Но кампания в сертанах той ночью начала принимать загадочные очертания, которые сохранит до самого конца. Солдаты, в большинстве своем метисы, точно такие же выходцы из глубинки, пришедшие в подавленное состояние из-за необъяснимого удара, который сразил их считавшегося непобедимым военачальника, оставались во власти волшебных чар; их обуревал сверхъестественный ужас, а экстравагантные замечания только его усугубляли.
Брутальный и могучий жагунсу растворялся неуловимым призраком. Как правило, бойцы, даже раненные во время недавней атаки, не видели ни одного; другие, участвовавшие в предыдущей экспедиции, свято верили, смятенные и сраженные удивительным чудом, что видели двух-трех оживших главарей, которые, твердили они, были убиты в Камбайю; и всем, даже самым недоверчивым, стало мерещиться что-то анормальное в почти невидимых воинах-призраках, перед которыми они бессильно бежали, едва успев их различить – рассеянных, немногочисленных, бесстрашно разбивающих неприятеля среди руин и без ущерба для себя шагающих по углям объятых пламенем домов.
Дело в том, что большая часть солдат была родом с севера и с детства они слышали легенды об одном и том же герое – Антониу Консельейру. Его необычайная история, его чудеса, его подвиги несравненного волшебника казались им – теперь – правдоподобными; неопровержимым и ужасающим подтверждением тому была нынешняя катастрофа.
Посреди ночи тревога разрослась неимоверно. Часовые клевали носом в хлипких рядах каре, внезапно вздрагивали, спросонья едва сдерживаясь, чтобы не забить тревогу.
Неопределенный гул прогнал царившую вокруг тишину, поднимаясь по склонам. Но то не был глухой марш атаки. Хуже. Внизу, в невидимом поселении, враг – молился.
И этот удивительный покой – грустные литании, раздававшиеся с поля боя, что лежало в руинах, и в которых преобладали не мужские возгласы, а женские голоса, – в тот час внушал трепет. Он действовал по контрасту. Отрывистые и исполненные боли призывы «Господи, помилуй» вторгались в бормотание изумленных солдат страшнее энергичного нападения. Они красноречиво говорили, что противника, настолько преображенного верой, не победить.
Отступление было необходимым.
На рассвете новая страшная весть сделала эту необходимость срочной. Полковник Морейра Сезар скончался.
Отступление
Это был последний толчок к общему смятению. Тогда в неописуемой суматохе начались спешные приготовления к отходу. И когда к первым лучам рассвета войско, в котором смешались солдаты из всех батальонов и подразделений всех родов войск, устремилось прочь, составляя авангард, за которым по пятам следовали повозки полевого госпиталя, транспорт с тюками и амуницией, раненые и носилки, на которых в том числе лежало тело неудачливого командира, ничто уже не напоминало о серьезной военной операции, которая должна была тут совершиться.
Отступление было бегством. Двигаясь по склону холма в направлении Фавелы и оттуда сворачивая вслед за дорогой по линии хребта, экспедиция растянулась по склонам длинной линией, беспорядочно рассеявшись и не соблюдая никакого строя.
Повернувшись спиной к неприятелю, который внизу не спал, но еще не тревожил ее, она полагалась, казалось, только на скорость своего побега к свободе. Не было никакого эшелонирования войск[254], характерного для организации наступления и обороны, этих критических моментов войны. Экспедиция стремглав мчалась по дороге. Она не отступала, она бежала с поля боя. Только дивизион из двух пушек Круппа под командованием отважного младшего офицера и при́данный отряд пехоты некоторое время оставались стоять на вершине Алту-ду-Мариу, точно заграждение, выставленное перед неизбежной погоней.
Освистание
Наконец выдвинувшись, это самоотверженное подразделение подверглось жестокому нападению. Враг был охвачен пылом атаки и уверенностью, что внушает ужас. Он шумно, под полные энтузиазма виваты, напал со всех сторон, сжав отряд в тиски. Внизу заголосил колокол; новая церковь разрывалась выстрелами, а всё население Канудуса – кто сгрудился на площади, кто бежал вверх по холмам – созерцало эту сцену, сопровождая этот яростный порыв разудалой и раздражающей мелодией пронзительного, долгого, беспощадного свиста…
И снова ужасная драма войны в сертанах завершалась мрачной насмешкой и оглушительным фиаско.
Всё закончилось быстро. Последний артиллерийский дивизион несколько мгновений отвечал, а потом и сам медленно двинулся в отступление вверх по крутому склону.
Было поздно. Впереди, куда только достигал взор, экспедиция, рассредоточенная, вытянувшаяся вдоль дорог, от начала до самого хвоста была окружена жагунсу…
Глава VI
Безоглядное бегство
Это было бегство без оглядки.
Восемьсот мужчин бросились в бегство, забыв о ружьях; плюхнув на землю носилки, на которых корчились раненые; отбрасывая прочь предметы экипировки; оставляя оружие; расстегнув пояса, чтобы бежать было легче; и бежали, бежали куда глаза глядят, бежали группами, беспорядочными компаниями, бежали по дорогам и по пересекавшим их тропинкам, бежали в спасительные каатинги, смятенные, устрашенные, без начальства…
Среди тюков, разбросанных по обочине дороги, едва началась паника, остался лежать – о печальная подробность! – труп командующего.
