class="p1">Весть об этой неудаче стала еще большей катастрофой.
Четвертая экспедиция была организована под влиянием охватившего всю страну великого смятения, которое выразилось в действиях, противоположных по своему значению всей серьезности фактов. Сначала было изумление; затем общий разброс мнений; бурление и кипение всякого рода домыслов, стремящихся объяснить невообразимость произошедшего или найти хоть какую-нибудь логическую причину поражению многочисленного и хорошо оснащенного войска под командованием военачальника такой величины. На фоне полного смятения духа скоро вышла на первый план – сначала проглядывая в разрозненных замечаниях, а затем преобразовавшись в несокрушимое убеждение – мысль о том, что мятежные дикари действовали не в одиночестве. Они представляли собой авангард невежественных фаланг, готовых, пока они еще существуют, повсюду восстать против нового режима. А поскольку в столицах – и федеральной, и штатов – уже давно горстка идеалистов, этаких созерцательных и безобидных революционеров, безо всякого эффекта занимались пропагандой возрождения монархии, данное обстоятельство стало отправной точкой для самой контрпродуктивной из реакций.
Симптомом чего выступает Канудус?
Столь важные события нуждались хоть в каком-то объяснении. И его нашли: беспорядки в сертанах выступали предвестниками обширнейшего заговора против недавно созданных институтов. Канудус был Кобленцем[256] из лачуг. За гуттаперчевыми ужимками Пажеу угадывался аристократический профиль какого-нибудь герцога Брауншвейгского[257]. Остававшиеся представители династии Браганса наконец нашли своего генерала Монка[258] – Жуана Абади. А Антониу Консельейру – ярмарочный мессия – держал в своих дрожащих и слабых ладонях судьбы целого народа…
Республика в опасности; Республику надо спасать. Этот крик поднялся над общей сумятицей…
Преувеличение?
Полистаем любую газету тех дней.
Они внушали: «Тем, что в одночасье ударило по престижу законной власти и нанесло ущерб образу нашей отчизны – во всём его величии, славе, традиции и силе, – было вооруженное движение, которое, прикрываясь религиозным фанатизмом, пошло в стремительную атаку на самую суть наших институций, так что никто более не вправе заблуждаться относительно борьбы, которую дерзко начали те, кто не скрывает своей тоски по империи; ныне они открыто вооружились».
Они делали вывод: «В этот час не осталось никого, кто бы не понимал, что революционный монархизм хочет уничтожить вместе с Республикой и единство Бразилии»[259].
Они объясняли: «Трагедия 3 марта, когда вместе с Морейрой Сезаром потеряли жизнь доблестный полковник Тамаринду и многие другие блистательнейшие офицеры нашей армии, подтверждает, насколько монархическая партия, пользуясь терпимостью государственной власти и благодаря своим даже невольным союзникам, увеличила свою дерзость и силу»[260].
Они утверждали: «Говорят о реставрации; ведется заговор; собирается имперская армия. Зло огромно; пусть же лекарство будет недугу под стать. Монархия вооружается? Пусть президент призовет республиканцев к оружию»[261].
И так далее. Таким образом общественное мнение набирало вес в печати. В печати и на улицах.
Некоторые активные граждане собирали в столице Республики народ и выражали от его имени патриотическое беспокойство в повелительном заявлении:
«Население Рио-де-Жанейро, собравшееся на митинге в связи с прискорбным поражением в сертанах Баии государственного оружия, захваченного местными главарями-прихвостнями монархии, выражает свою поддержку правительству, рукоплещет всем проявлениям гражданской энергичности, которыми оно ответит на оскорбление армии и отчизны, а также остается в нетерпеливом ожидании подавления восстания».
Повсюду одна и та же молва. Повсюду навязчивая идея о пугале монархии, преобразившемся в легион повстанцев – в некое таинственное воинство, неслышно шагающее во мраке безвестности; а за этим наваждением – горстка ретроградов, идеалистов и упрямцев.
Президент республики, в свою очередь, изменил привычному для себя безмятежному настрою:
«Мы знаем, что за спиной фанатиков Канудуса действует политика. Но мы готовы, у нас есть все средства для победы, какой бы ни была борьба и против кого бы ни пришлось сражаться».
Погром монархических газет
Наконец, вмешалась толпа.
Цитируем: «Было уже поздно, и народное возбуждение увеличивалось пропорционально его растущей массе; во всеобщем возмущении кто-то вспомнил про монархические газеты, и все как один в яростном порыве двинулись к редакциям и типографиям газет Gazeta da Tarde, Liberdade и Apóstolo, и даже несмотря на то, что полиция спешно отправилась на место, дабы избежать нападения на эти газеты, она прибыла слишком поздно, так как толпа под крики „Да здравствует Республика“ и „За Флориану Пейшоту“ вторглась в сии учреждения и разрушила их совершенно, всё спалив.
Тогда принялись ломать и приводить в негодность всё, что попадалось под руку, и выбрасывали предметы, книги, документы, картины, мебель, инструменты, печатные матрицы, шрифты и т. п., на улицу, откуда они затем забирались на площадь Сан-Франсиску-ди-Паула, где соорудили огромный костер, тогда как другие костры устроили прямо на той же улице Оувидор»[262].
Улица Оувидор[263] и каатинги
Однако оставим это выуживание мелочей на обломках минувшего. Вот опять при изложении событий, о которых мы собрались поведать, мы слишком погрузились в пространный анализ того, что не заслуживает войти в историю. Предыдущие строки преследуют единственную цель: кратко обозначить явления, схожие в своем дикарстве. Произошедшее на улице Оувидор оказалось под стать событиям в каатинге. Набег наподобие того, что происходил в сертанах, обрушился на сосредоточение цивилизации. И, по правде говоря, война в Канудусе была лишь симптомом. Недуг был обширнее. Он не был сосредоточен в одном из уголков Баии. Он распространялся. Проникал в столицы прибрежных штатов. Человек сертана, неотесанный чурбан в кожаных одеждах, имел гораздо более опасных союзников.
Имеет ли смысл перечислять их?
Могущественная сила наследственности здесь, как и повсюду, как и всегда, протаскивает в самую передовую среду совершеннейших троглодитов – только теперь они носят перчатки и их пещерность прикрыта тонким налетом культуры. Если нормальный ход развития цивилизации их сдерживает, подчиняет, связывает, обезвреживает, постепенно уничтожает, вытесняя в полумрак бесполезного существования (откуда их иногда извлекает на свет любопытство экстравагантных социологов или изыскания психиатров), то всякий раз, когда грандиозные потрясения затрагивают совокупность законов, они выходят на волю и безобразно вторгаются в Историю. Они – неизбежная оборотная сторона происходящего, светотень, без которой не будут заметны более значительные события.
Кроме этого, у них нет ни функции, ни ценности; и анализировать их незачем. Созерцая их, более сильные и здравомыслящие натуры остаются безучастными и инертными, подобно линзе из флинтгласа[264], что восхитительным образом отражает в увеличенном виде блистательные изображения и оказывается совершенно бесполезной, если направить ее на тьму.
Оставим их и продолжим.
Однако прежде сделаем всё же одно важное замечание: попытка каким-то политическим заговором объяснить кризис в сертанах свидетельствовала о совершенном незнании естественных качеств нашей расы.
Соображения
Случай, как мы уже видели, был сложнее и интереснее. Он затрагивал такие явления, по сравнению с которыми блуждающие сомнамбулы, погруженные в сон и в мечты об имперской реставрации, не заслуживали ни малейшего внимания. И это незнание вызвало катастрофу гораздо большую, чем все разбитые экспедиции. Оно показало, что мы мало превосходили своих отсталых и диких соотечественников. Те хотя бы действовали логически. Будучи изолированным в пространстве и во времени, жагунсу, этот этнический анахронизм, мог поступить только так, как поступил, – биться страшным боем против нации, которая сначала три столетия его отвергала, а теперь захотела повести его к блистательным достижениям нашего века, выстроившись в ощетинившееся штыками каре и являя ему сияние цивилизации всполохами артиллерийских выстрелов.
Он отреагировал. Это была естественная реакция. Удивляет то, что это вызвало удивление. Канудус был нищей деревушкой, затерянной в пустыне, его даже на картах не было, он казался затертой, неразборчивой, непронумерованной страницей в летописи наших традиций. Трактовать это явление возможно было лишь в одном смысле: подобно тому как геологические слои, которые нередко приходят в движение и меняются местами, так что более новая формация оказывается под более старой, так и уровни нравственного развития в обществе тоже перемешиваются и меняются местами, и идут волнами, и вздымаются складками, и раскрываются разломами, откуда показываются старые, давно пройденные этапы.
Если смотреть под этим углом, он был прежде всего уроком, способным пробудить
