большое любопытство. Любопытство, с каким археолог находит сваи деревни на берегу озера недалеко от промышленного города где-нибудь в Швейцарии…
У нас же он пробудил, в общем и целом, тревогу. Мы не увидели высшего значения тех событий. То оригинальнейшее явление прошлого, обнажившее все пороки нашего развития, было отличным поводом к их изучению, исправлению или уничтожению. Мы не поняли наглядного урока.
В главном городе Республики, Рио-де-Жанейро, патриоты удовольствовались показательным наказанием неугодных газет, а правительство начало действовать. Действовать – означало собирать батальоны.
Разброд версий
Первые новости о катастрофе много дней удерживали страну в беспокойном состоянии. Часть, в которой рассказывалось о бое майора Куньи Матуса, более чем скупая, едва передававшая ключевые этапы похода, отмеченного многочисленными и необычайными недочетами, обладала лишь красноречием того сумбура, в котором она была изложена. Она внушала читателю впечатление гекатомбы, что в дальнейшем было подкреплено прочими сведениями. Эти сведения, нечеткие, неуклонно нагнетавшие общественное волнение и любопытство, обильно нашпигованные противоречившими друг другу утверждениями, усилиями беспокойных умов, строивших бесконечные домыслы, еще больше сбивали с толку.
В разнобое мнений нельзя было составить какое-либо представление о случившемся. Изображаемые события наделялись всеми признаками правдоподобия и жадно поглощались, пока их не сменяла совсем другая версия, отнимая внимание на день или на час, чтобы, в свою очередь, померкнуть в свете новых мимолетных историй. Так, в растущей тревоге – от слухов, которые шепотом сообщали друг другу члены семьи, до несусветной лжи, что с грохотом неслась по улицам, – раздувались в объеме и опасения, и меры предосторожности. То была постоянная пытка мучительных сомнений. Точной информации не было вовсе. Даже участники поражения ничего не могли сказать. В атмосфере не имевших под собой основания слухов один и тот же факт обретал совершенно непохожие очертания.
Героическая ложь
С одной стороны, утверждали, что полковник Тамаринду не убит, что он отважно спас себя и горстку верных товарищей и теперь находится на пути к Кеймадасу. С другой стороны, возражали: он выжил, но, тяжело раненный, сидит в Масакара, куда добрался на исходе сил.
Наконец, приходило мрачное заявление: несчастный офицер действительно убит. И так далее.
Возникали внушавшие тревогу идеи: жители сертанов – не просто «кучка фанатиков с тонзурой», у них есть «тренированная и дисциплинированная армия», отменно вооруженная карабинами Маузера и оснащенная артиллерией, с которой они мастерски управляются. А некоторых из наших, в том числе капитана Виларина, разорвало снарядами…
Рядовой Роки
Посреди этой смуты правда иногда появлялась в героическом ореоле. Трагическая смерть Саломана да Роши тешила национальное самолюбие. Ей вскоре стала вторить, заставляя трепетать народную душу, еще более трогательная легенда о рядовом Ро́ки. Простой солдат, преображенный порывом редкой отваги, проявил себя в кульминационный момент битвы. Когда войско было разбито, а труп Морейры Сезара остался лежать на краю дороги, верный адъютант и боец остался подле него, на защите покинутой армией священной реликвии. Упав на колени над телом командира, он бился до последнего патрона, пока наконец не пал, жертвуя собою ради мертвеца…
И чудесная сцена, раскрашенная народным воображением, почти затмила собой огромное поражение. Открылись патриотические подписки; готовились гражданские и торжественные панихиды; возносимый триумфальным хором блистательных статей и пылких од безвестный солдат уже входил в историю, пока не променял бессмертия на жизнь, обнаружившись в Кеймадасе с последними выжившими остатками отступившего экспедиционного корпуса; тут-то он впал в немилость, коль скоро так и не пал смертью храбрых.
За этим разочарованием последовали другие; ситуация прояснялась. Постепенно катастрофа сокращалась в размерах с одной стороны, чтобы усугубиться с другой. Восставали из мертвых триста с лишним павших из официальных сводок. Три дня спустя после сражения – всего три дня – в Кеймадасе, в двухстах километрах от Канудуса, уже собралась бо́льшая часть экспедиции. Через неделю там имелось 74 офицера. Через две недели, 19 марта, там находились – живые и невредимые – бойцы в количестве 1081 человека.
Мы видели, сколько пошло в бой. Мы никого не вычли. Вот они, эти неумолимые цифры. Своим отчаянно негативным значением они не преуменьшили пыла энтузиастов.
Массовый порыв
Губернаторы штатов, законодательные собрания, городские власти всё еще были объяты неутолимой жаждой мести. И во всех воззваниях, написанных словно под одну диктовку и без конца воспроизводящих одни и те же трескучие и многословные периоды, единственным стремлением провозглашалось изничтожение врагов Республики, руководимых местными главарями – прихвостнями монархии. Как и в Рио-де-Жанейро, в остальных городах жители также постановили действовать сообразно тяжелейшему положению и поддержать все акты гражданской энергичности, которыми правительство ответит на оскорбление армии и (этот соединительный союз был красноречивее сотни страниц) отчизны. Был объявлен всеобщий траур. Протоколы заседаний руководства самых удаленных населенных пунктов были проникнуты выражениями скорби. Во всех церквях молились за упокой души погибших. И, будто бы дополнительно санкционируя от лица религии всеобщую скорбь, архиепископы велели всему духовенству читать на службах молитву Pro pace[265]. Активные граждане собирали повсюду ополчение. Ветераны, нюхнувшие пороху во время предыдущих волнений (восстания на флоте[266]), снова образовывали батальоны имени Тирадентиса, Бенжамена Констана, «Академический»[267], имени Фрея Канеки[268]; а патриоты всех мастей группировались в свои – имени маршала Деодору, Силвы Жардина[269], Морейры Сезара… И всё было мало.
Планы
В генеральном штабе армии открылась запись добровольцев для заполнения вакансий в различных родах войск. Президент Республики объявил, что, если дойдет до крайности, призовет к оружию депутатов федерального Конгресса, а вице-президент в пылу патриотического лиризма направил в Военный клуб предложение самому отважно взяться за саблю для отмщения. Строились гениальные планы, кипели редкие и несравненные идеи. Выдающиеся инженеры представили проект чуда техники – железной дороги из Вила-Новы в Монти-Санту через Итиубу, которая может быть построена в тридцать дней, чтобы по ней немедленно с триумфальным ревом понеслись в неприютный сертан пышущие жаром локомотивы.
Ведь в Канудусе решалась судьба Республики…
Об этом твердили удивительные известия: это не просто логово кровожадных бандитов. Там были люди редкой доблести – среди них перечислялись имена известных офицеров армии и флота, находившиеся в бегах после Сентябрьского восстания; Консельейру призвал их в свои ряды.
Топот варваров
Утверждалось, что один из главарей в этом осином гнезде был способнейший итальянский инженер, набравшийся мастерства, что ли, на суровых полигонах Абиссинии[270]. Сообщались исключительные подробности: в мятежном поселении было столько людей, что, после того как около семисот из них сбежало, их отсутствие обнаружили лишь много дней спустя. И многие другие безжалостные новые известия скапливались тяжелым гнетом тревоги, давившим на охваченное волнением население. Так, жагунсу уже подчинили себе Монти-Санту, Кумби, Масакара и, наверное, Жеремоабу. Захватив и разграбив эти города, полчища захватчиков соединились громадною ордой на юге, перестроившись в Тукану, откуда, включив в свои ряды новое подкрепление, направились к побережью, наступая на столицу Баии…
Обезумевший народ уже слышал глухой топот варваров…
Батальоны Морейры Сезара были легионами Вара*… За ними по пятам шли полчища врага.
Жагунсу были не одни. В Жуазейру, что в штате Сеара, сумрачный ересиарх, отец Сисеру, собрал на помощь Консельейру толпы новых раскольников. В Пернамбуку один одержимый по имени Жозе Ге́дес изумил власти стоическим высокомерием пророка на допросе. В Минас-Жерайс распоясавшийся грабитель Жуан Бранда́н раскидал сопровождавший его конвой, после чего скрылся в сертанах Сан-Франсиску вместе с нагруженным ружьями транспортом.
Атмосфера безумия дышала и в южных краях: здесь в эти времена, где история и сумасшедший дом вдруг оказались опасно близки, объявился монах из Параны*.
И всё это, как утверждалось, было проделками заговорщиков, которые давным-давно вознамерились избавиться от государственных институтов. Монархическая реакция наконец становилась воинственной, отправляя в первые стычки, уже увенчанные значительными успехами, авангард ретроградов
