Никто его не защищал. Даже подобия отпора не было оказано врагам, которые ничего не видели и атаковали наугад посреди пронзительных дерзких возгласов и залпов отрывистой и редкой стрельбы, как во время охоты. Батальоны растворились при первых выстрелах.
Саломан да Роша
Только артиллерия медленно и собранно двигалась в самом хвосте почти торжественным шагом, как на смотре, время от времени останавливаясь, чтобы осыпать выстрелами предательское редколесье; и шла дальше, медленно катясь, неприступная, ужасная…
Рассредоточение войска остановила сталь этих пушек, чьи крошечные расчеты отличались удивительным бесстрашием и были наэлектризованы моральною силой одного отважного человека.
Поэтому через некоторое время вокруг этого расчета скопились многочисленные преследователи.
Остаток экспедиции мог без опасений спасаться бегством дальше. Орудийная батарея давала ей свободу. Столкнувшись с четырьмя «Круппами» Саломана да Роши, как с плотиной, ударялась, и замирала, и вздымалась горой, и отступала, и рассыпалась ревущая волна жагунсу.
В этой зловещей сутолоке, где свирепость и трусость сталкивались друг с другом, неразличимые под одною и той же отвратительной личиной, внезапно произошел эпический эпизод.
Поначалу удерживаемые на расстоянии, жители сертанов постепенно сужали круг атаки вокруг двух орудийных расчетов, что бросали им вызов, то передвигаясь неспешно, то вдруг выстраиваясь в боевое построение и взрываясь залпами, поражая их на месте…
Снаряды, разрываясь в скошенных предыдущими выстрелами сухих кустарниках, зажигали их; из зарослей, охваченных пожаром без пламени – его поглощал ослепительный утренний свет, – доносились возгласы гнева и боли; ослепленные дымом, из пылающих укрытий каатинги прямо на дорогу выпрыгивали смятенные жагунсу, и кричали, и бежали, и стреляли из мушкетонов и пистолетов – изумленные этим необъяснимым сопротивлением, боящиеся идти с дротиками и ножами на группку непокоримых смельчаков.
Они тем временем с трудом продолжали путь. Число их уменьшилось. Один за другим падали солдаты стоических орудийных расчетов. Тягловые мулы, раненые или испуганные, замирали как вкопанные; отходили с маршрута; делали продвижение невозможным.
Наконец, батарея остановилась. Тяжелые пушки застыли на изгибе дороги…
Полковник Тамаринду, который вернулся в тыл и теперь бесстрашно и неутомимо носился между беглецами, в час беды героическими действиями проявляя раскаяние за прежнее равнодушие, тщетно пытался, узрев столь изумительную картину, прийти на помощь единственным солдатам, которые дошли до Канудуса. С этой целью он велел несколько раз затрубить «Кругом, стой!» Отрывистые ноты, изданные уставшими горнистами, не возымели эффекта. Или, точнее, – ускорили бегство. В этой сумятице был возможен лишь один приказ: «Разойтись!»
Тщетно некоторые разгневанные офицеры целились из револьверов в грудь беглецам. Их было не удержать. Они уходили; бежали; бежали как ужаленные; бежали от офицеров; бежали от жагунсу; а завидя, как первые, в которых в основном и целились последние, падают замертво, не проявляли никакого сострадания. Капитан Виларин отважно бился почти в одиночестве, а когда он повалился мертвый на землю, среди всех тех, кем он командовал, не нашлось ни одного, кто удержал бы его тело. Даже и раненые, и получившие увечья уходили, хромая, с трудом волоча ноги, моля о помощи более ловких товарищей…
Звуки горнов дрожали над этим смятением никем не замечаемые, никому не нужные…
Наконец они прекратились. Больше некого было звать. Пехота пропала…
Вдоль обочины дороги оставались валяться лишь разрозненные предметы экипировки, ранцы и ружья, пояса и сабли, брошенные куда попало за ненадобностью.
В полном одиночестве, безо всяких адъютантов, полковник Тамаринду отчаянно бросился галопом по дороге – уже опустевшей, – как будто еще надеясь лично удержать авангард. И артиллерия оказалась наконец совершенно брошенной, не дойдя до Анжику.
Тогда на нее набросились жагунсу.
Это был конец. С капитаном Саломаном осталось всего лишь полдюжины верных бойцов. На него посыпались удары; и он пал, иссеченный серпами, не оставив своих пушек.
Совершилась катастрофа…
Вскоре после этого, пересекая галопом ручеек Анжику, полковник Тамаринду был сбит пулей с коня. Военный инженер Алфреду ду Насименту застал его еще живым. Лежавший на камнях старый командир прошептал нашедшему его товарищу свой последний приказ:
– Найди Кунью Матуса…
Выполнить этот приказ было сложно.
Арсенал под открытым небом
Третья экспедиция исчезла, уничтоженная, разбитая. А поскольку беглецы в большинстве своем избегали дороги, они рассыпались и тщетно бродили по пустыне, в которой многие, в том числе и раненые, заблудились навсегда, агонизируя и умирая в полнейшем одиночестве. Некоторым сбившимся с пути повезло очутиться в Кумби и в других, более отдаленных, местах. Оставшиеся на следующий день достигли Монти-Санту. Полковник Соуза Мендес, командир гарнизона, не ожидал их. Узнав о несчастье, он живо помчался к Кеймадасу, куда докатилось это беспорядочное бегство.
Пока всё это происходило, жители сертанов собирали трофеи. На дороге и рядом с ней валялось оружие с боеприпасами вперемешку с элементами обмундирования, короткими куртками и штанами с алыми лампасами, чья опасная яркость на фоне бурой каатинги делала их непригодными в случае побега. Выходит, бо́льшая часть войска не только разоружилась перед противником. Она разделась…
Таким образом, на отрезке, что соединяет Розариу с Канудусом, имелся беспорядочный арсенал под открытым небом, и жагунсу было где вдоволь восполнить запасы. Казалось, единственною целью экспедиции Морейры Сезара было отдать им всё это, подарить им все эти современные вооружения и щедро снабдить боеприпасами.
Жестокое развлечение
Они забрали в поселение четыре пушки; бойцы передовой сменили старые, требовавшие долгого снаряжения ружья на скорострельные манлихеры и комблены; а поскольку мундиры, пояса и фуражки – всё, что прикасалось к проклятому телу солдат, – запятнало бы кожу священных воинов, для них нашли жестокое и мрачное применение.
Предыдущие успехи довели до крайности их мистицизм и грубость. Престиж солдата рассыпался в прах, и самохвальство нахальных главарей раздували мехи мельчайших происшествий. Правительственные силы теперь уже окончательно стали правительственными «слабаками»[255]; этому ироничному наименованию суждено было сохраниться на всём протяжении кампании. Они видели их явление – внушительных и ужасных, оснащенных оружием, по сравнению с которым простенькие мушкетоны казались детскими игрушками; видели, как они насели на Канудус, и их насилие, и вторжение, и поджоги, что волной прокатились по поселению из края в край; а после этого устрашающего начала наблюдали отступление, и поспешный отход, и повальное бегство, и оставление на дорогах оружия и экипировки.
Несомненно, то было чудо. Все происшествия, вместе взятые, приводившие жагунсу в замешательство, могли иметь лишь одно объяснение: за ними, конечно, стояла высшая – божественная – сила.
И верование, укрепленное жестокостью сражений и всё более возраставшее, оживило все их варварские инстинкты и озлобило их.
Об этом свидетельствует странный факт, своего рода жуткое развлечение, напоминающее мрачные религиозные практики ашанти: оно увенчало описываемые события.
Когда поиски в окрестностях были закончены, а оружие и боеприпасы подобраны, жагунсу сложили вместе все трупы, до того разбросанные по разным местам. Их обезглавили. Тела сожгли. Затем по краям дороги разместили на равном расстоянии друг от друга головы так, чтобы они смотрели друг на друга, лицом на дорогу. Сверху, на самых высоких кустах, развесили остатки обмундирования, штаны и разноцветные мундиры, седла, пояса, фуражки с алыми околышами, плащи, попоны, фляги и ранцы…
Скудная и голая каатинга внезапно расцвела необычайными красками: то были ярко-красные эмблемы, блекло-синие мундиры, жизнерадостно поблескивающие пряжки портупей и сверкающие стремена…
Эту жестокую сцену дополняла мучительная деталь: с одной стороны над дорогой нависало нанизанное на сухую ветку дерева анжику* тело полковника Тамаринду.
Страшная картина… Как жуткий манекен, обмякший труп со свисающими руками и ногами, колыхаемый ветром на согнувшейся под его тяжестью ветке, казался демоническим видением, парящим над пустынной землею.
Висел он там долго…
Когда три месяца спустя в сторону Канудуса шел новый экспедиционный корпус, солдаты видели всё ту же картину: шеренги черепов, белеющих по обочинам дороги в окружении старых лохмотьев, подвешенных на ветви кустов, и с одной стороны – немой герой скорбной драмы – призрак старого командира…
Четвертая экспедиция
Глава I
Катастрофы
