можно себе представить, не меньше их поражен появлением сей дамы. Он не имел ни малейшего представления о составе труппы и больше того: даже не подозревал, что мисс Джонсон – хотя и знал о ней немало – в юности подвизалась на сцене, и теперь ей, после двух лет затруднений и неудач, посчастливилось снова получить ангажемент.
Хоть трубач и сидел не на виду, Матильда успела уже его приметить, а ее прежний возлюбленный и Энн на другой стороне партера бросились ей в глаза и того ранее. Встреча с Матильдой не могла особенно взволновать Джона, если бы не странное подозрение, которое могло зародиться в душе самых близких ему людей при столь удивительном стечении обстоятельств. После нескольких минут мучительных размышлений он стукнул кулаком по колену: «Черт побери, не стану я ни в чем их разуверять. Будь что будет! Пусть считают ее моей возлюбленной. Что угодно, лишь бы не узнали правды».
Если бы сила и напряженность чувств были доступны человеческому взору, то в эту минуту все присутствующие на сцене и в зрительном зале, вкупе с королем и придворными, отступили бы на задний план, превратившись в туманный безликий фон, и уступили место выразительным, исполненным значения фигурам Боба и Энн в одной части зала, драгуна-трубача – в другой, и Матильды – лицом к ним на подмостках. К счастью, совершенно непредвиденное обстоятельство помогло всем четверым выйти из состояния оцепенения. В королевской ложе появился курьер с депешей. На сцене произошла заминка. Курьер достал из своей сумки бумагу, и король углубился в донесение, а глаза всех присутствующих, в том числе и Энн Гарленд, были уже с тревогой прикованы к его лицу, ибо в то чреватое грозными опасностями время роковые события могли разразиться внезапно, как удар грома. Наконец король поманил к себе лорда ***, стоявшего за его спиной, спектакль был прерван, и содержание депеши обнародовано.
Сэр Роберт Кольдер, плывший из Финистерра, встретился с кораблем Вильнева и отдал приказ открыть военные действия, которые, невзирая на то что погода им не благоприятствовала, окончились захватом двух испанских военных судов; Вильнев же вынужден был отступить в Ферроль.
Сообщение было принято с подлинным энтузиазмом, если глубина патриотических чувств может быть измерена силой шума. Присутствующие потребовали исполнения гимна, и весь театр с воодушевлением пропел «Правь, Британия». Однако значительность разыгравшихся событий была в ту минуту ясна далеко не всем, и находившийся в зале Боб Лавде не подозревал, как эти события отразятся на его судьбе.
Волнение, вызванное сообщением, отвлекло на несколько минут внимание Боба и Энн от Джона; когда же спектакль возобновился, они оглянулись, но Джона на месте не оказалось.
– Он, конечно, уже юркнул за кулисы, чтобы поболтать с ней, – с понимающим видом сказал Боб. – Может, пойдем и мы туда и подразним этого притворщика?
– Нет, я не расположена туда идти.
– Так может, пойдем домой?
– Зачем же? Или видеть ее слишком тяжкое для вас испытание?
– О нет, нисколько. Давайте останемся. А вот и она опять!
Они остались и продолжили наблюдать за игрой Матильды, которая произносила свои монологи с таким изумительным хладнокровием, что это, в конце концов, пробудило живейший интерес в одном из присутствующих.
– Черт побери, какое, однако, самообладание у этой особы! – не без восхищения заметил Боб, глядя на Матильду во все глаза. – В конце концов, у Джона вкус не так уж плох. Ей-богу, она чертовски здорово все это изображает.
– Если вы хотите вернуться домой, Боб, я не прочь, – быстро сказала Энн.
– Нет-нет… Интересно поглядеть, как она выберется из этой переделки, в которую сейчас попала. Ловко это у нее получается, клянусь Богом!
Энн больше ничего не сказала и, едва сдерживая слезы, стала ждать окончания спектакля. Она вдруг почувствовала, что жизнь вовсе не безоблачно прекрасна, а скорее сложна, причем слишком. Энн не следила за происходящим на сцене и страстно желала только одного: уйти и увести с собой Боба. Наконец закончился последний акт, и занавес упал, после чего стали давать оперу-буфф под названием «Ни ужина, ни песни». В этом спектакле Матильда не появлялась, и Энн опять предложила пойти домой. На сей раз Боб изъявил готовность и, сопровождая Энн, даже удвоил свою заботливость, будто хотел вознаградить ее за те минуты, когда его сердце временами было словно парализовано.
Когда они вышли на эспланаду, над морем вставала августовская луна, поднимаясь из-за горы, носившей название «Голова Святого Олдхелма». Боб невольно замедлил шаг и направился в сторону пирса. Дойдя до конца эспланады, они немного постояли молча, глядя на серебристую рябь воды, пока их внимание не привлекла узкая длинная тень, скользнувшая из-за мыса Нота по направлению к гавани.
– Что это за судно? – спросила Энн.
– Какой-то фрегат. Верно, из тех, что стоят тут на рейде, – беззаботно сказал Боб и, нежно прижав к себе локоть Энн, повернул обратно.
Тем временем мисс Джонсон, сыграв все роли, какие ей было положено, быстро переоделась и тоже покинула театр. Увидев Боба рядом с Энн в креслах, она, разумеется, не могла не предположить, что это устроено нарочно, чтобы подразнить ее, и тщеславное ее сердечко было порядком уязвлено. Мисс Джонсон, хотя дела ее теперь шли в гору, все еще не забыла (и едва ли ей удастся когда-либо это забыть) своего унизительного изгнания из Оверкомба, причем поведение Боба, уступившего настояниям брата, сильнее заставило ее страдать, чем неумолимость Джона. Покидая мельницу, она была твердо уверена в том, что Боб последует за ней и таким образом разрушит замыслы брата. Она долго ждала его, но Боб не появился.
Она прошла по набережной вдоль домов, обращенных фасадами к морю, окидывая внимательным взглядом берег, тротуар и мостовую, искрящуюся в ярком лунном свете мельчайшими кристалликами соли, осевшими на нее от морских брызг. Вдали виднелись темные силуэты прогуливающихся по эспланаде, а за ними – серое море, разделенное надвое лунной дорожкой, убегавшей, суживаясь, к горизонту.
Внезапно совсем близко от нее эту серебристую дорожку пересекли две темные фигуры, и она сразу узнала Энн и Боба. Они шли медленно и, казалось, были так поглощены беседой, что не замечали никого вокруг. Матильда замерла на месте и не шелохнулась, пока они не прошли.
– Ах как я обожаю эту парочку! – пробормотала Матильда, поворачивая обратно и стуча каблуками по тротуару с яростью, совершенно излишней при прогулке.
– И я тоже. Особенно одного из них, – произнес чей-то голос у нее за спиной, и незнакомый мужчина, обогнав ее, заглянул в ее ярко освещенное луной лицо.
– Вы?
