стороны, хотя Боб сам (оставляя в стороне его взаимоотношения с Энн) был отнюдь не прочь вновь пуститься в плавание, мысль, чтобы попасть в руки вербовщиков, была ему ненавистна. Быть схваченным, оглушенным, связанным и против воли доставленным на корабль – нет, этого Боб как мужчина стерпеть не мог и готов был противиться этому до последнего вздоха, поэтому по дороге домой не раз останавливал двуколку и прислушивался: не раздаются ли за спиной шаги, – но все было тихо, и он заверил возлюбленную, что этой ночью, во всяком случае, им ничто не грозит. Когда они вернулись домой, мельница еще работала, но старого мельника нигде не было видно: едва заслышав стук колес на дороге, он тут же отправился на боковую, оставив мельницу на попечение Боба до трех часов ночи, после чего на смену должен был явиться старший помощник мельника, а Боб отправлялся спать, – распорядок, заведенный на мельнице с тех пор, как Боб стал помогать отцу.
Поднявшись в свою одинокую светелку, Энн распахнула окно – сон бежал ее глаз. Сообщение о появлении «Черного бриллианта» медленно, исподволь наполняло ее душу мучительной тревогой, еще более тягостной, чем внезапный испуг. Ее окно выходило в сад, погруженный сейчас во мрак: на всем лежала огромная тень холма и тени деревьев, – и Энн, облокотившись о подоконник, чутко прислушалась. Малейший шум, долетавший со стороны дороги, был ей отчетливо слышен, а вот с противоположной стороны тарахтение мельничного колеса и шум стремительно падавшей воды заглушали все звуки.
Но вот оттуда, где прежде царила тишина, до нее сначала донесся какой-то легкий шум, а потом и едва различимый звук шагов. В первую минуту она попыталась уверить себя, что это какие-нибудь запоздалые гуляки возвращаются из Бедмута. Но увы! Для подвыпивших односельчан шаги звучали слишком ровно и четко. Энн быстро обернулась, задула свечу и снова прислушалась. Звук шагов доносился с большого тракта – еще оставалась надежда, что те, кто там шел, не свернут на мост, ведущий к мельнице, а может быть, даже пройдут мимо, не заметив моста. Но и эта надежда не оправдалась: шаги раздались на мосту и стали приближаться к мельнице. Сердце Энн бешено колотилось: откуда вербовщики, люди, чужие в этих краях, могут знать, что именно здесь, на мельнице, они найдут моряка? Ведь Лавде-младшего теперь никто никогда не видел одетым иначе, чем простым мельником, как его отец.
– А почем я знаю, туда ли мы пришли, – послышался голос.
– Так это же мельница, – заметил другой.
– Да их здесь пропасть, этих мельниц.
– А ну давай сюда фонарь.
Двое подошли к каретному сараю на другом конце двора и направили свет затемненного прежде фонаря на переднюю стенку стоявшего там фургона.
– «Лавде и сын. Оверкомбская мельница», – прочел один из них вслух. – «Сын» – видите, недавно приписано. Его-то нам и надо.
Он повернулся, чтобы опустить шторку фонаря, но лучи успели выхватить из темноты фигуры двух морских офицеров и не меньше взвода солдат морской пехоты.
Энн не стала больше медлить. Когда Боб оставался дежурить на мельнице, как было в эту ночь, то далеко не все время проводил в мукомольне, а частенько сидел у себя в комнате. Это была уединенная каморка, помещавшаяся над пекарней, и попасть туда можно было, только спустившись по главной лестнице и поднявшись по стремянке. Энн в полном мраке спустилась вниз, взобралась на стремянку и увидела полоску света под дверью жилища Боба. Окно каморки выходило в сад, и поэтому вербовщики еще не могли видеть свет от горевшего там ночника.
– Боб, Боб, милый! – зашептала Энн в замочную скважину. – Потуши свет и беги через заднюю дверь.
– Это зачем же? – удивился Боб, неторопливо вытряхивая пепел из трубки.
– Вербовщики!
– Они уже явились? Черт побери, кто же это мог шепнуть им про меня? Хорошо, душа моя. Я их не боюсь.
Энн, не помня себя, соскочила со стремянки и опрометью бросилась к задней двери. Поспешно отодвинув засов, чтобы Бобу не тратить на это время, она тихонько приотворила дверь, подготавливая все для его побега, но не успела убежать, как чьи-то руки просунулись снаружи в щель, схватили ее за плечи, и она услышала голос:
– А вот и он! Смотрите-ка, какой предусмотрительный молодой человек!
Энн в эту минуту не думала о себе, хотя державшие ее руки довольно крепко стискивали плечи. Повернувшись, она отчаянно крикнула, стараясь, чтобы Боб ее услышал:
– Они у задней двери! Беги через парадное!
Но неискушенная мисс Гарленд имела очень слабое представление о хитрых повадках тех, кого она вздумала провести: для них все это было привычным делом, и они уже давно заняли все выходы из мельницы.
– Давайте сюда фонарь! – крикнул тот, кто ее держал. – Черт побери!.. Да это девушка! Я уже заметил, что тут какой-то подвох. Идите сюда! – позвал он своих товарищей к стремянке, которая вела в коморку Боба.
– Что вам надо? – спокойно спросил хозяин, отворяя дверь и появляясь перед вербовщиком во всем великолепии своего нового костюма, в котором еще недавно блистал в театре (он только собирался сменить его на рабочую куртку, когда Энн подняла тревогу).
– Этот господин, верно, не тот, кого мы ищем, – заметил один из солдат, огорошенный видом Боба.
– Нет-нет, тот самый, – успокоил его сержант. – Не горячись, петушок. Он как будто не собирается поднимать шум, и это разумно.
– Куда вы хотите меня отправить? – спросил Боб.
– Только на борт шхуны «Черный бриллиант». Если пойдешь добровольно, получишь денежную премию и будешь иметь увольнительную на берег всякий раз, как судно зайдет в порт. Ну а если нет… придется тебя связать, и тогда никаких поблажек не жди. Ну, а раз, хочешь не хочешь, идти придется, так ты, я думаю, пойдешь добровольно, если у тебя есть голова на плечах.
Такие речи задели Боба за живое.
– Ну, насчет того, чтобы меня связать, ты, приятель, не спеши. Когда я сам решу…
– Решай сейчас, пока не поздно, хвастун, – прервал его сержант.
– Кончайте болтовню! – приказал лейтенант, выступая вперед. – Взять его.
Один из солдат морской пехоты уже занес было ногу на ступеньку стремянки, но в этот миг башмак, весьма метко брошенный Бобом, вышиб фонарь из его рук. Однако вербовщики, невзирая на воцарившийся мрак, полезли на стремянку. Боб тем временем успел запереть дверь, хотя и понимал, что эта хлипкая преграда недолго будет служить ему защитой. Распахнув окно, он вскочил на подоконник и перепрыгнул с него на яблоню, не причинив себе особого ущерба, если не считать нескольких царапин да града осыпавшихся яблок.
