оставлял лоток, выглядывал за дверь и обходил вокруг дома, однако нигде не было ни души. Энн тем временем, не раздеваясь, прилегла на постель; окно в ее комнате по-прежнему было открыто, и она чутко прислушивалась, не раздастся ли на дороге звук шагов, и со страхом ждала рассвета, а с ним – возвращения вербовщиков. Раза два за ночь она спускалась вниз, на мельницу, спросить отчима, не вернулся ли Боб, но всякий раз получала отрицательный ответ.
Вот уже начал белеть в темноте полог над ее кроватью и стали тускло поблескивать медные ручки комода – близился рассвет. В серой зыбкой полутьме Энн встала, надела шляпку и решила сама обследовать усадьбу, прежде чем вернутся вербовщики. Она вышла из дому в холодное одиночество занимающейся зари, поднялась на мост и окинула взглядом дорогу, убегавшую вправо и влево. Дорога была так же пустынна, как и ночью, и эта тишина и безлюдье еще сильнее ощущались сейчас, когда затих стук мельничного колеса. Мельник, прождав до трех часов ночи, решил, что сын уже не вернется, остановил мельницу и лег спать. В пыли на мосту видны были следы солдатских сапог, и все они вели от мельницы: значит, вербовщики еще не приходили.
Внезапно Энн услышала какой-то шорох за спиной и, обернувшись, увидела приближавшуюся к ней женщину. Шла она очень быстро, и Энн с изумлением узнала Матильду. Движения ее были судорожны, бледное лицо казалось изможденным, холодный призрачный свет утра делал ее похожей на привидение, а толстый слой пыли на башмаках не оставлял сомнений в том, что она шла пешком от самого Бедмута.
– Были здесь вербовщики? – задыхаясь, спросила Матильда. – Если не были, так сейчас придут!
– Они уже были.
– И взяли его? Ох, я опоздала!
– Нет, но они вернутся. А почему вы…
– Я хочу помочь спасти его. Можем мы спасти его? Где он?
Энн посмотрела Матильде в глаза: не могло быть сомнения в том, что эта женщина говорит правду.
– Я не знаю, – сказала Энн. – Вот сама пытаюсь разыскать его, пока они не явились.
– Позвольте мне помочь вам! – воскликнула терзаемая раскаянием Матильда.
Не возражая, но и ничем не изъявив своего согласия, Энн повернулась и направилась в глубь двора.
Матильда тоже немало натерпелась за эту ночь. Едва она рассталась с Фестусом, как совершенно иные чувства пробудились в ее сердце, заставляя горько сожалеть о том, в чем только что принимала участие. Раскаяние ее росло с каждой минутой, и, в конце концов, не в силах терпеть эту муку, поднявшись среди ночи, поспешила на мельницу, дабы узнать правду, хотя бы самую страшную, а если возможно, то и предотвратить беду, которая в первую очередь была делом ее же рук.
Обшарив все примыкающие к усадьбе луга, Энн направилась в сад. Тропинки казались серыми от росы. Энн шла, внимательно ко всему приглядываясь, и ей показалось, что кто-то уже прошел здесь раньше. В самой глубине сада за сплошной стеной лавров, тисса и ракитника, самостоятельно вторгшихся сюда и весьма буйно разросшихся, стояла садовая скамья, а на ней лежал Боб и спал крепким сном.
Волосы его слиплись от сырости, и сверкавшие, словно зеркало, пуговицы кафтана и пряжки башмаков затуманились от росы. Эта предательская влага не пощадила даже его новые золотые брелоки, а жабо и концы муслинового шарфа вяло обвисли, как морские водоросли. По всему было видно, что он лежит здесь уже давно. Энн потрясла его за плечо, но он не проснулся; дыхание его было тяжелым и прерывистым.
– Боб, проснитесь, это я, Энн! – с простодушной мольбой произнесла девушка и тут же, испуганно обернувшись, посмотрела на Матильду.
– Вам нечего меня бояться, – успокоила ее та и с горечью добавила: – Я теперь на вашей стороне. Постарайтесь его разбудить.
Энн снова потрясла Боба, но он не просыпался, и только тут заметила запекшуюся у него на лбу кровь.
– Мне кажется, я слышу шаги! – воскликнула Матильда, бросаясь к Бобу и тоже пытаясь его разбудить. – Его опоили чем-то или ударили и оглушили! Невозможно привести его в чувство!
Энн подняла голову, прислушиваясь. С дороги, которая вела в восточном направлении, донесся мерный стук сапог.
– Они возвращаются! – воскликнула Энн, судорожно стиснув руки. – Они заберут его, да еще в таком состоянии! Он не открывает глаз… Нет, все бесполезно! Господи, что же нам делать?
Матильда, ничего не ответив, нагнулась и попыталась приподнять конец скамьи, на которой лежал Боб.
– Не так уж и тяжело. Вы беритесь за тот конец, а я – за этот. Мы отнесем его куда-нибудь и спрячем.
Энн тотчас взялась за другой конец скамьи, и они медленно направились со своей ношей к боковой калитке, и добрались до нее в ту минуту, когда сапоги вербовщиков уже стучали по мосту, откуда до мельничного двора было рукой подать, но живая изгородь и деревья сада скрывали его от глаз женщин.
– Нам надо спуститься туда, в поле, – задыхаясь, предложила Энн.
– Нет! – отвечала Матильда. – Выпала роса, и они легко найдут нас по следам. Надо выйти на дорогу.
– Но ведь по этой дороге они и пойдут, после того как обыщут мельницу.
– Ничего не поделаешь, придется рискнуть.
Они вышли на дорогу и молча зашагали дальше. Время от времени они останавливались, чтобы отдохнуть, и принимались трясти Боба, но все их усилия разбудить его были тщетны, и тогда они снова хватались за скамейку. Через пару сотен ярдов Матильда заметно начала терять силы и спросила:
– Неужели здесь поблизости негде укрыться?
– Разве что вон там – в поле, среди колосьев.
– Это слишком далеко. А поближе ничего нет?
И Матильда указала на колючий кустарник на берегу речки, неподалеку от моста, к которому вела дорога.
– Там кустарник недостаточно густой, – заметила Энн.
– Давайте спрячем его под мостом, – предложила Матильда. – У меня нет сил идти дальше.
Они дошли до проема в изгороди, через который скотину гоняли на водопой, спустились к реке, ступили в илистую воду и побрели в ней по щиколотку. Пройти несколько шагов вверх по течению и, низко пригнувшись, забраться под мост было уже делом двух-трех минут.
– Если они вздумают заглянуть сюда, мы пропали, – пробормотала Энн.
– На мосту нет перил, так что они вполне могут пройти, не заглянув под него.
Женщины стояли в напряженном ожидании, почти касаясь головами влажных опор, а у их ног пенилась сильно обмелевшая за лето речушка. Некоторое время ничего, кроме журчания воды вокруг своих щиколоток и ножек скамейки, они не слышали. Энн больше всего боялась теперь, как бы Боб
