ним, как никогда, давала ему разные мелкие поручения по саду и распевала по всему дому, чтобы домашний очаг не казался ему унылым. Это нарочитое пение давалось Энн нелегко, и потом ей становилось вдвойне грустно. Когда же Боб спрашивал ее, что случилось, она отвечала:
– Ничего. Просто я думаю о том, как вы огорчите вашего отца, если противу его желания осуществите свой недобрый замысел – уйдете в плавание и покинете мельницу.
– Да, – в замешательстве соглашался Боб, – это его огорчит, я знаю.
И зная также, как это огорчит и Энн, он снова откладывал свое решение, и так проходила еще неделя.
За эти дни Джон ни разу не наведался на мельницу. Казалось, мисс Джонсон поглощала все его время и помыслы. Боб частенько над этим подтрунивал: «Вот хитрец! Когда Матильда приехала сюда, чтобы выйти за меня замуж, он ведь притворился, будто она недостаточно хороша для меня, а на самом деле, оказывается, просто хотел заполучить ее сам. В толк не возьму, как только удалось ему уговорить ее уехать!»
У Энн не было оснований разубеждать возлюбленного, и она молчала, но в душу ее не раз закрадывалось сомнение. Однако, сомневаясь в том, что у Джона были раньше какие-то виды на Матильду, она впала в другую ошибку: решила, что Джон раскаялся в своем несправедливом отношении к этой особе, пожалел ее, и это чувство постепенно переросло в любовь.
– А ведь Джон прежде-то был самый что ни на есть простодушный малый на свете, – размышлял Боб. – И вот – сыграл со мной такую штуку! Черт побери, я бы ему это нипочем не спустил, если бы, потеряв Матильду, не приобрел кое-что получше! Да только она никогда не снизойдет до него – очень уж высокого мнения о себе, Боюсь, ему придется вздыхать понапрасну!
Но если Боб говорил об этом с сожалением, сочувствуя брату, то Энн не разделяла его взглядов. Она не подозревала о совершенном Матильдой предательстве и не верила сплетням о ее сомнительной добродетели, но тем не менее эта женщина была ей несимпатична.
– Быть может, это не так уж плохо, если он и повздыхает понапрасну, – сказала она. – Впрочем, я не желаю ему зла. Его поступки, хоть для меня и совершенно непостижимые, сыграли мне только на руку. – И она с улыбкой устремила взгляд своих прекрасных глаз на Боба.
А вот его одолевали сомнения.
– Джон, верно, думает, что я теперь здорово на него обижен и не захочу встречаться с ним, потому что разгадал его игру. А я вовсе не такой обидчивый. Я – моряк, а на флоте умеют ценить хорошую шутку. Надо мне повидаться с ним.
Собираясь навестить брата, Боб кое-что придумал. Это сразу покажет Джону, что он прощен, рассеет все его сомнения. Поднявшись к себе в комнату, он достал из ящика небольшой пакетик, в котором хранился завиток волос мисс Джонсон, подаренный ею Бобу как-то в период их недолгого знакомства. Боб только сейчас вспомнил о его существовании.
Он пошел попрощаться с Энн, и лицо его при этом так сияло, что она сразу поняла: он захвачен какой-то идеей, – и спросила, чему это он так радуется.
– А вот этому, – сказал Боб, хлопнув ладонью по нагрудному карману. – Здесь у меня локон, который подарила мне Матильда.
Энн остолбенела – даже рот слегка приоткрылся.
– Я собираюсь подарить его Джеку – он, конечно, подпрыгнет от радости до небес! И это лишний раз подтвердит, что я охотно уступаю ему Матильду, пусть она и очень недурна.
– А вы с ней увидитесь сегодня? – неуверенно улыбнулась Энн.
– О нет… разве что случайно.
Добравшись до городского предместья, Боб направился прямо к казармам, и ему посчастливилось сразу разыскать Джона в левом крыле этого прямоугольного здания. Джон очень обрадовался, увидав брата, но, к удивлению Боба, не спешил проявить какие-либо признаки мучительного раскаяния и тем дать ему повод произнести подготовленную речь, в которой он великодушно его прощал. Поняв, что трубач не собирается говорить об интересующем его предмете, Боб решил затронуть эту тему сам.
– Я тебе тут подарочек принес, которому ты будешь наверняка до смерти рад, – сказал он, когда они уселись у открытого окна, выходившего в огромный квадратный двор казармы. – Мне это теперь ни к чему, и давно бы следовало передать тебе, да как-то не приходило в голову.
– Спасибо, Боб, а что это такое? – рассеянно спросил Джон, задумчиво глядя во двор на неуклюжих новобранцев, пытавшихся постичь искусство строя.
– Это локон некой дамы.
– Вот как? – оживился Джон, мгновенно перестав витать мыслями в пространстве и слегка покраснев. Неужто Боб и Энн поссорились?
Боб вытащил из кармана пакетик и открыл его.
– Черный? – не сдержав удивления, воскликнул Джон.
– Конечно… Куда уж черней.
– Чей же это?
– Как чей? Матильды.
– Ах, Матильды!
– А чей же ты думал?
Вместо ответа трубач зарделся, как утренняя заря, и отвернулся к окну, чтобы скрыть смущение.
Боб тоже примолк и в недоумении уставился в окно. Прошло еще несколько минут, Боб встал, подошел к брату и, положив руку ему на плечо, сказал, дрогнувшим голосом:
– Ты добрый малый, Джон. Теперь я все понял.
– Да ерунда! – торопливо пробормотал тот.
– Ты делал вид, будто увлечен Матильдой: боялся, что я стану корить себя за то, что отбил у тебя другую… А я и вправду отбил, только сам того не ведая.
– Какое все это имеет значение?
– Ну как же! Вот уже который месяц ты страдаешь по моей вине, через мою беспечность и тупость! Знаешь, Джон, дома у нас все как-то уверились, что ты о ней больше не думаешь, не то я бы нипочем так не поступил.
– Будь ей верен, Боб, и забудь обо мне. Она принадлежит тебе. Она тебя любит. Я не могу притязать на ее любовь и совершенно ничего для нее не значу.
– Нет, Джон, она очень расположена к тебе. Так же, как все. И не заявись я и не встань тебе поперек дороги… Мое возвращение домой принесло одни беды! Я не должен был оставаться здесь. Корабль – мой дом, и зачем только я его покинул!
Трубач постарался обратить мысли Боба на другой предмет. Боб сначала слушал его невнимательно и отвечал невпопад, а потом уже и сам, по-видимому, не прочь был поговорить о чем-нибудь другом. Он отказался от своего первоначального намерения вернуться домой вместе с Джоном и, выйдя из казармы, повернул к югу и бродил по городу, пока не решил, как ему следует поступить.
Было уже начало
