сентября, но приморская резиденция короля сохраняла свой летний облик. Когда Боб проходил мимо Глостерского замка, появилась королевская купальная кабина, и Боб от нечего делать остановился поглядеть. Как только кабина въехала в воду, группа разряженных мужчин со скрипками, виолончелями, тромбоном и барабаном забралась в другую кабину, уже стоявшую наготове, и эта тоже покатила навстречу волнам вслед за королевской. Сначала ничего не было слышно, кроме слабого шума прибоя, а затем из второй кабины донесся такой оглушительный грохот и треск, что, казалось, дощатые переборки, того и гляди, развалятся на части. Это музыканты, набившиеся в кабину, как сельди в бочку, грянули что есть мочи «Боже, храни короля», когда голова его величества появилась над водой. Боб снял шляпу и простоял так весь концерт, который был задуман и осуществлен почтенными горожанами как приятный сюрприз для Георга III и – принимая во внимание некоторую необычность обстановки – был если не с восторгом, то достаточно снисходительно принят монархом, с которого ручьями текла вода.
Затем Боб направился в гавань и там немного понаблюдал, как нагружают и разгружают суда и драят палубу, как лодки и баржи, покачиваясь, трутся о причал; временами он переводил взгляд на окружающие гавань дома купцов – одни старинной постройки, сложенные из крупного камня, другие с выступающими над тротуаром, закрытыми зелеными ставнями окнами-фонарями, которые, казалось, того и гляди, не выдержат собственной тяжести, отломятся и упадут. Все это и многое другое попадало в поле его зрения, но мысль его была только об одном: он причинил страшное горе своему брату Джону.
Раздался бой городских часов, и Боб повернул обратно, к эспланаде и Глостерскому замку, где все так и сверкало под солнцем, уже поднявшимся к зениту, и невозможно было обнаружить ни клочка тени. Громкие приветственные крики привлекли его внимание, и он увидел, что перед королевской резиденцией, где собралась довольно большая толпа, остановился коричневый кабриолет, и из него вышел плотный, цветущего вида мужчина средних лет в синем мундире с золотыми эполетами, в шляпе с заломленными полями и шпагой на боку и проследовал во дворец. Боб подошел к толпе зевак и поинтересовался:
– Что тут происходит?
– Капитан Гарди, – ответил ему кто-то.
– Что – капитан Гарди?
– Только что приехал – ожидает короля.
– Разве капитан не в Вест-Индии?
– Нет. Флот вернулся. Они нигде не встретили французов.
– Что ж, они теперь снова отправятся их разыскивать? – спросил Боб.
– А как же! Нельсон решил во что бы то ни стало встретиться с ними. Как только капитан оснастит заново свой корабль, так сейчас же опять выйдет в море. А вон и король появился!
Боб был так взволнован только что полученным сообщением, что почти не обратил внимания на появление короля и придворных. Он пошел дальше, раздумывая над тем, что услышал. Вернулся капитан Гарди! Он, конечно, остановится в своем небольшом поместье неподалеку от Оверкомба: там проживает его семья, и сам он между плаваниями всегда возвращается туда.
Боб, не мешкая более, вернулся на мельницу, сообщил, не вдаваясь в подробности, что Джон вполне здоров и скоро придет всех проведать, а затем стал рассказывать о возвращении капитана одного из судов флотилии адмирала Нельсона.
– А, так он вернулся, говоришь? – сказал мельник, уносясь мыслями в прошлое. – А я ведь хорошо помню, как он впервые покинул дом еще мичманом на борту «Хелины».
– Это не трудно удержать в памяти. Я тоже хорошо это помню, – сказала миссис Лавде.
– А ведь больше двадцати лет с тех пор минуло как-никак. Да что там, я помню даже, как он родился. Я тогда был мальчишкой и только-только начал обучаться мукомольному делу. А он в молодости частенько наведывался к нам на мельницу. Когда он возвратился домой из своего первого плавания, так довольно долго жил у себя в имении, и всякий раз, проходя мимо нашей мельницы, заглядывал к нам. Как-то раз он стоял вот тут в дверях, прислонившись к притолоке, а моя мать возьми да спроси его: «А в следующий раз вы уже в каком чине возвратитесь к нам из плавания?» – «В чине лейтенанта, госпожа Лавде», – отвечал он. «А в следующий?» «Капитана третьего ранга». – «А потом?» – «Капитана первого ранга». – «А еще позже?» – «А к тому времени, верно, придет пора и помирать». Ручаюсь, что он припомнит этот разговор и сейчас, если его спросить.
Боб с рассеянным и озабоченным видом прислушивался к их беседе и вскоре ушел на мельницу. Там он поднялся по боковой лестнице к себе в каморку, достал из темного чулана свою старую морскую форму, отнес ее на чердак и провел остаток дня, вычищая плесень из складок одежды и развешивая все вещи перед окном для просушки. Вечером же он снова поднялся на чердак, облачился в свои старые доспехи, вышел, стараясь не попасться никому на глаза, из дому и зашагал в сторону деревни, где когда-то родился, а сейчас временно проживал капитан Гарди.
Зной уходящего лета высушил безлесные холмы, придав им светло-коричневую окраску, и Боб на своем пути почти не встречал живых существ. Естественная округлость холмов лишь изредка нарушалась возникавшей на горизонте кручей насыпного кургана, или кустом боярышника, или куском глинобитной стены, оставшимся после чьих-то попыток огородить участок. Когда Боб добрался до деревни и подошел к подъезду старинного господского дома, где испокон веков проживала южноуэссекская ветвь рода Гарди, уже совсем стемнело и на небе одна за другой начали зажигаться крупные звезды.
– Не будет ли капитан Гарди так добр принять меня сегодня? Я могу ждать сколько потребуется, – сказал Боб, предварительно объяснив, кто он и откуда.
Слуга ушел и, возвратившись через несколько минут, сказал Бобу, что капитан может принять его только утром.
– Ну что ж, тогда я приду еще раз, – ответил Боб, довольный уже тем, что не получил отказа.
Однако не успел он выйти за дверь, как его позвали обратно и спросили, не пришел ли он, часом, из Оверкомба пешком с единственной целью повидать капитана.
Боб скромно подтвердил, что это именно так.
– Тогда будьте добры пройти за мной.
Боб последовал за слугой в небольшой кабинет, и минуты через две к нему вышел капитан Гарди.
В те годы капитану шел четвертый десяток, он был холост, несколько дороден, на широком квадратном лице его обращали на себя внимание кустистые брови над очень светлыми глазами, массивный подбородок и добродушно-ироническая складка в углах выразительного рта. Капитан окинул Боба внимательным взглядом.
– Роберт Лавде, сын мельника из Оверкомба, к вашим услугам, сударь, – сказал Боб, отвешивая низкий поклон.
