вполовину – оставшееся отошло жителям сертанов или пришло в негодность, – то войско потеряло крайне важный для чрезвычайных обстоятельств запас боеприпасов, оставив противнику 450 000 патронов, чего было достаточно для продолжения сопротивления в течение неопределенного времени. Эта экспедиция снабдила врага боеприпасами – в дополнение к предыдущей, окончившейся весьма своеобразным образом и подарившей ему ружья. Те еще грохотали над лагерем. Таким образом, побежденные, устраивая явные и грубые провокации, возвращали обратно пули ошеломленным победителям, которые не могли дать им ответ.
Спустившаяся ночь не принесла передышки; не было даже короткого перемирия, так что войско не могло перестроиться. Мерцающий лунный свет открывал его прицелам жагунсу, которые, ведя расчетливый огонь с длинными паузами, демонстрировали, что по очереди несут свою страшную вахту.
Время от времени какой-нибудь солдат в нарушение дисциплины разражался беспорядочными ответными выстрелами. Остальные, слишком утомленные, повалившись на хаотично разбросанное обмундирование, лежали на жесткой земле, обнимая свои ружья: бойцы оказались бесполезными…
Начало затяжного сражения
Ночью 28 июня началось затяжное сражение.
С того момента до самого конца кампании войско жило в состоянии постоянной тревоги.
Настало печальное время лишений, тревог и страданий. На рассвете 29-го числа обнаружилась нехватка провианта для полноценного питания солдат первой колонны, которые и без того неделю держались на сокращенном пайке.
Вторая колонна имела бо́льшие запасы, но, поделившись ими с первой, не могла обеспечить пропитание на три дня. Таким образом, в самом начале этого исключительного этапа кампании стали истощаться последние ресурсы: в тот же день были забиты быки, которые до этого катили тяжелую 32-фунтовку. В то же время перед войском стояла тяжелейшая задача: создать из этого скопления людей и грузов армию; вновь построить рассредоточившиеся батальоны; вновь собрать бригады; вылечить сотни раненых; похоронить погибших и расчистить узкую позицию от грузов и транспорта, что занимали собой слишком много места. Однако эти необходимые работы проводились без какого-либо порядка, в спешке, не будучи направляемыми чьей-то одной твердой волей. Требуемое участие командиров соединений и непосредственно младших офицеров было спонтанным и сводилось к предложению бесчисленных срочных мер. Таким образом, усилия всех этих людей, что наталкивались друг на друга в суматохе; копали импровизированные траншеи; беспорядочно толпились в подобии строя; перетаскивали грузы и трупы; отводили в сторону мулов, чьи подковы представляли постоянную опасность для ползком передвигавшихся практически у них под ногами раненых, оставались несогласованными и не приносили общей пользы.
Тем не менее отчаяние еще не овладело ими полностью.
Рассвет вернул им силы; и, несмотря на уже немало выразительных примеров, они еще не поняли свирепого упрямства жителей сертанов. Так что солдаты вновь принялись лелеять утешительную мысль о скорой развязке, которую должен был принести мощный артиллерийский обстрел с выгодной позиции непосредственно над поселением. Казалось очевидным, что деревня в сертане не сможет выдержать многочасовую навесную стрельбу снарядами, летящими из девятнадцати современных пушек.
Обстрел. Ответ жагунсу
Но первый выстрел по Канудусу произвел такой же эффект, как камешек, брошенный в улей. На лагерь, который до этого момента был оставлен в относительном покое, снова, как накануне, внезапно посыпались выстрелы; и, как накануне, бойцы поняли, что ответный огонь по расходящимся траекториям оказывался почти невозможен, поскольку круг атаки был слишком широк. Кроме того, наше войско было зажато под холмом, стрелять бы пришлось вверх и без прицеливания, что сделало бы стрельбу – помимо ее безобидности для противника – еще и пустой тратой и без того ограниченного количества боеприпасов. С другой стороны, эффект от артиллерийского обстрела был совершенно ничтожным. Взрываясь внутри домов, снаряды делали отверстия в их стенах и крышах, а непрочная глина, подобно экранам, как будто амортизировала их, и радиус поражения был минимальным, а многие гранаты не разрывались вовсе, поскольку запал не срабатывал. По этой причине в качестве основной цели снова была выбрана новая церковь, внушительной крепостью возвышавшаяся над скоплением лачуг. Там выстраивались шеренги жагунсу – они стояли за карнизами несущих стен, толпились на башнях, ниже высовывались из открытых стрельчатых окон, а совсем внизу, у основания, стояли на уровне цоколя, изрезанного узкими, как ружейные бойницы, вентиляционными отверстиями.
На нее была наведена 32-фунтовка Уитворта, специально прибывшая сюда, чтобы снести ее стены. Однако в тот день ее рык пронесся над церковью, не задев ее: снаряды свистели поверх нее и терялись в нагромождении лачуг. Один только снаряд упал на церковном дворе, повредив штукатурку фасада. Остальные ушли в никуда. Этот провальный первый выход колосса был вызван прежде всего поспешностью тех, кто его науськивал.
То было отчаянное и навязчивое исступление. Огромное орудие – крупнейший из легавых псов этого охотничьего отряда – стало чудовищным фетишем, что пробуждало древние, первобытные химеры. Его окружали пыхтящие, нетерпеливые, кое-как исправляющие неверную траекторию выстрелов бойцы всех мастей.
Даже один из медиков, Алфре́ду Га́ма, не смог удержаться от желания навести его. Он пал на месте. Прорыв пороховых газов через зазор между снарядом и каналом ствола в начале выстрела воспламенил стоявшую неподалеку бочку с порохом, так что взрывом убило и испепелило его, 2-го лейтенанта Одило́на Кориолану и несколько солдат.
Этот инцидент показывает, как велось сражение…
Естественно, что бой был бесплоден, ведь бомбардировка, грохочущая и не наносящая вреда, оказывалась лишь внушительной овацией отваге местных жителей.
К наступлению ночи никаких успехов достигнуто не было. Дуэль на расстоянии доказала свою контрпродуктивность, в то время как те выстрелы, которые раздавались вокруг войска, безошибочно указывали всем бойцам на то, что их окружают. Это была классическая осада, хоть и скрывавшаяся за разреженностью вражеских шеренг, которые – еще не сомкнутые, но уже многочисленные – растянулись по склонам холма. Бригада, батальон, даже рота могли стереть их или сломать в штыковой атаке; но стоило бы им прервать движение, как они снова ощутили бы себя в окружении, снова на них посыпались бы выстрелы с флангов, снова, как из-под земли, вокруг них выросли бы неумолимые противники, подрезая им сухожилия. Неизменная тактика жагунсу показывала всю свою мощь в этом состоящем из отступлений сопротивлении, что использовало каждый изгиб рельефа, которые давала им защитница-земля. То был бой гибкой анаконды с могучим быком. Змея обвивает свою добычу и ослабляет хватку, чтобы та могла вдоволь набегаться и утомиться; затем она сокращает свое тело и тянет добычу назад; сжимает кольца, чтобы снова ослабить их, позволяя быку изнурить себя, бодая землю рогами, а затем снова сжать, не давая ему и пошевелиться, – и так до полнейшего изнеможения…
Стороны поменялись ролями. Люди, оснащенные военной техникой, которую произвела современная промышленность, в материальном отношении были сильны и брутальны; они поливали тоннами стали из пушек мятежников, которые встречали их отменным и хитроумным фехтованием. Они щедро дарили противнику обманчивое удовлетворение от бесполезных побед, но когда те, усеяв пулями поверхность каатинг, водружали свои флаги и наполняли тихие и безлюдные края звуками горнов, играющих утреннюю зарю, жители сертанов, не обремененные этим благом цивилизации, аккомпанировали их победным гимнам свистящими пулями дробовиков…
Артиллерийский обстрел 29 июня не смутил их и не рассеял. На рассвете 30-го числа весь лагерь подвергся нападению. Как всегда, это был шок, стремительный наскок, вечное повторение одних и тех же событий. Была одержана очередная победа. Враги, подходившие со всех направлений, были оттеснены во всех направлениях. С тем лишь, чтобы через несколько часов вернуться и снова быть оттесненными; а через короткое время снова вернуться и снова быть оттесненными – прерывисто, ритмично, подобно волне, что монотонно, то ударяя, то отступая, бьет по склону горы. Артиллерия, как и накануне, запустила несколько снарядов по крышам внизу. А на войско, как и накануне, сыпались не слишком частые ружейные пули с тех же самых крыш и с ближайших холмов, без каких-либо перемен…
Сплошные тяготы
Положение окончательно стало совершенно невыносимым. Стояние на Фавеле было крайне неудобным, поскольку не только увеличивало количество каждодневных потерь без какого-либо результата,
