но и с каждым днем понижало боевой дух экспедиции, порочило ее репутацию и вскоре стало бы совсем бессмысленным из-за полного отсутствия боеприпасов. Сойти с позиции означало сохранить определенную вероятность осадного положения – более опасного, чем открытый бой. Некоторые из высших офицеров предложили тогда единственную меру – вынужденную и срочную: немедленную атаку на поселение.
«Однако, как бы то ни было, 30 июня войска занимали выгодную позицию; артиллерия могла еще несколько часов продолжать обстрел Канудуса; а затем было возможным предпринять атаку на цитадель. Этому в высшей степени благоприятствовала готовность командиров колонн, бригад и соединений, младших офицеров и солдат, чьим главным стремлением было достичь Ваза-Барриса, что означало для них простор, которого они были лишены в зажатом положении, втиснутые во всевозможные щели, где и двум тысячам человек не хватает места, не то что шести»[292].
Тем не менее командующий экспедицией отказался от этого решения, «полагая, что вскоре из Монти-Санту придет подкрепление с провизией, как ему обещал уполномоченный главного квартирмейстера, и только тогда, через три дня полноценного питания, будет атака на укрепления Канудуса».
Но этого подкрепления не было. Тридцатого числа ему навстречу была выслана бригада полковника Медейруса, чтобы встретить его в Байшасе и сопроводить до лагеря; никого не встретив в данном месте, Медейрус проследовал к Монти-Санту, где тоже не было никакого подкрепления. И армия, которая уже на момент его ухода начинала чувствовать голод, вступила в период неописуемых испытаний и лишений.
Осадные приключения. Опасная охота
Выживали как повезет, подстраиваясь под обстоятельства. Самостоятельно, без ненужных формальностей и разрешений, солдаты начали организовывать – поодиночке или маленькими звеньями – опасные вылазки за кукурузой и маниоком, что росли на разбросанных по округе редких полях; охотились на полудиких коз, что паслись в беспорядке, забытые с начала войны; загоняли к себе крупный рогатый скот. Никто не мог ни воспрепятствовать, ни запретить им так делать. Это была крайняя мера. Начиная со 2 июня пропитание – мука и соль, больше ничего – выдавалось только больным. Так что охота, несмотря на высочайшую опасность, становилась обязательной, и те, кто в ней участвовал – влезая в шкуру жагунсу, перенимая его хитроумие и осторожность передвижений и укрываясь во всех складках рельефа, – пускались в крайней степени отважное предприятие.
Невозможно описать каждый отдельный эпизод этого мрачного и страшного этапа кампании. Голодный солдат, набив патронташ, исчезал на холмах, предпринимая такие предосторожности, как будто уходил охотиться на львов. Его накрывали колючие заросли… Он ломал искривленные ветви, обходил кусачие бромелии. И – напрягая глаза и уши, чтобы различить мельчайшие очертания и малейшие шорохи, – долгие часы проводил в изнурительных поисках…
Иногда его усердия оказывались тщетными. Тогда вечером он возвращался в лагерь подавленный и с пустыми руками. Другим везло меньше – они не возвращались, заблудившись в пустыне или погибнув в свирепой схватке, о которой никто никогда не узнает. Ведь жагунсу начали устраивать засады на неумелых охотников, которые, не обладая должным хитроумием, не могли их избежать.
Нередко бывало так, что, потратив многие часы на бесплодные усилия, голодный смельчак заслышит, наконец, звон колокольчика – знак долгожданной добычи, поскольку на коз в сертанах часто вешали колокольчики; этот звук вселял в него надежду.
Усталость вмиг проходила. Солдат шагал осторожно, чтобы не спугнуть животное, уходил с тропы в чащу. Шел медленно, петляя, следуя за звуками колокольчика, что заливистым звоном то и дело нарушали горную тишину. Вот они уже совсем рядом… он счастлив, пусть колокольчик снова удалился, стал едва различимым, едва звеня в глухом бездорожье. Солдат зачастую не представлял, в какой опасности находится: совсем рядом по зарослям каатинги не одичавшее животное ходит – это его ищет опасный и коварный жагунсу. Прижавшись к земле, слившись в одно с ружьем, идет неслышно, неразличимый среди зарослей, с каждым шагом приближаясь к простодушному охотнику, который сам затягивал себе петлю на шее; так на месте козы оказывался свирепый пастух. Добыча охотилась на охотника. Тот, неопытный, сразу падал, пораженный метким выстрелом, если, конечно, сперва не успевал выстрелить по замеченной в последний момент тени.
А иногда перед группой изголодавшихся мужчин возникал закрытый загон, внутри которого стояли быки. То была искусно сделанная ловушка; ее ограждение было огромным силком. Но никто не осматривался по сторонам, обнаружив такую неожиданную находку. Один прыжок – и они внутри загона; и вот они бросаются на быков, убивают их выстрелами или закалывают… и, смятенные, изумленные, сами падают под градом выстрелов из засад, заранее устроенных вокруг ловушки…
До лагеря часто доносились отзвуки частой и продолжительной стрельбы, подобно отзвукам сражений.
В конце концов эти приключения стали регламентировать. Вечером оглашался приказ: каким батальонам идти на следующий день на охоту. То были настоящие вылазки из собственного плацдарма, оказавшегося в затруднительном положении. Но вылазки эти были бесславны. Угрюмое продвижение по бесприютной земле, без флагов и горнов. Впереди маячили вражеские шеренги – неуловимые, невидимые, предательские. Охотничьи отряды просачивались между отрядами врага. Они долго бродили по земле, которая своей увядающей флорой указывала на начало засухи. И получали свою порцию выстрелов от бестелесного противника.
Возвращались подавленные и изможденные.
Некоторый успех имел только эскадрон копьеносцев. Они ежедневно отправлялись в длительные разъезды по окрестностям. На истощенных и хромающих под шпорами конях гаушу со своими арканами совершали подвиги. Они пускались в странствия по незнакомой местности, не считаясь с расстояниями и опасностями; а когда им удавалось нагнать отставших от стада быков, они к вечеру сгоняли их вместе в самодельный загон подле лагеря. В погоню вмешивался враг. Гаушу собирали пугливых животных в стадо и заботились, чтобы оно не разбежалось при внезапной атаке. И в этих быстрых и жестоких схватках, когда нужно было одновременно удержать перепуганных быков, готовых рвануться во все стороны, и стрелять из мушкетов по ловушкам, откуда их жалили выстрелы; и когда они попадали в засаду после перехода через русло реки, где по ним начиналась стрельба откуда-то сверху; и если нужно было ни за что не бросать беспокойную добычу; и объезжать ее вокруг, и подталкивать ее вперед, и сдерживать ее с флангов, – во всех таких ситуациях они показывали чудеса верховой езды и храбрости.
Количество скота, получаемого за день – восемь-десять голов – было, однако, малоэффективным паллиативным средством для минотавра о шести тысячах желудков. Кроме того, мясо, варенное без соли и без каких-либо других приправ в солоноватой и мутной воде или разорванное на куски и так жаренное, едва ли было съедобным. Такая пища отвращала от себя не меньше, чем собственно голод.
Маленькие поля кукурузы, бобов и маниока, которые поначалу оттеняли безвкусие этого достойного хищников провианта, вскоре опустели. Нужны были новые ресурсы.
Подобно несчастным «перелетникам», солдаты обратились к спасительной флоре. Выкапывали момбины, вырывая их сочные утолщения на корнях, в которых те запасали воду; срывали орешки оурикури; срезали мягкие стебли цереуса, питаясь кактусами, чтобы на время обмануть голод и жажду. Но этого было мало, а для наименее опытных это было опасно. Некоторые умирали от отравления диким маниоком[293] и другими неизвестными им корнеплодами.
Наконец, не хватало даже воды – получить ее было непростой задачей. Не один солдат, которого жажда склонила ко дну высохшего ручейка в долине Умбуранаса, так и оставался лежать там, пронзенный выстрелом.
Тяготы усиливались с каждым днем. 7 июня перестали раздавать питание больным.
И несчастные, искалеченные, изможденные, бившиеся в ознобе, начали просить милостыню у своих собственных товарищей…
Уныние
По мере усугубления этих тягот возникали другие, ими вызванные и не менее серьезные. Ослабевала дисциплина; пехота теряла боевой дух. Дерзкий ропот протеста оставался неудержимым; в такт ему урчали пустые животы, а офицерский состав, неспособный его утихомирить, притворялся глухим.
На таком фоне раздражающим контрастом выглядело то, что побежденный во всех боях противник, судя по всему, не испытывал недостатка в снабжении – до такой степени, что из захваченных обозов он забрал только боеприпасы. В одну из вылазок к Байшасу 5-я бригада нашла в его окрестностях, вдоль дороги на Анжику, обгоревшие ящики с вяленым мясом, горы муки, кофе
