и сахара вперемешку с золою пожравших их костров. То было проявление дикарского высокомерия, с которым жагунсу рвались в бой, – ведь у них, в конце концов, не было изобилия, которое оправдывало эти действия. Однако привыкшие к беспримерной умеренности в пище суровые воины, которые в благоприятный сезон обходились тремя горстями пасоки и глотком воды в день, в военное время довели дисциплину воздержания до предела, гордо демонстрируя несравненную выносливость. У наших солдат такой выносливости не было. Им неоткуда было ее взять. Сначала реагировали грамотно. Весело подшучивали над голодом. Развлекались опасною охотой и разграблением заброшенных полей. При звуках тревоги мчались на линию огня, не позволяя голоду взять верх над боевым пылом. А потом ослабели. На истощенные физически тела ложилась болезненная неуверенность в завтрашнем дне. Солдаты полностью зависели от 1-й бригады, которая отправилась на поиски обоза с подкреплением и еще не дала о себе знать. С каждым днем, прошедшим без вестей о ней, уныние усугублялось всё больше и больше. Кроме того, неумолимые и неустанные атаки становились невыносимыми. Не было ни минуты покоя. Внезапные нападения происходили по ночам, по утрам, в течение дня – всегда непредсказуемые, неверные и изменчивые, они обрушивались то на артиллерию, то на один из флангов, то на всё войско в целом. Горны пронзительно трубили; всё войско вставало в неровные ряды, где едва можно было различить хоть какие-то тактические соединения, и исступленно сражалось какое-то время. Нападающих отбивали. Вдруг наступало резкое спокойствие. Но враг оставался на своем месте, в двух шагах, страшный, не спускающий глаз с победителей. Он прекращал атаку. Но каждую минуту батальонам доставалась неумолимо точная пуля. Всякий раз направление выстрелов слегка изменялось; они неспешно и постепенно осыпали все ряды обоих флангов в долгом, мучительном обходе, то тут, то там, медленно замыкая страшный круг, – как будто это один-единственный стрелок, сидя на каком-нибудь холме, решил стать палачом целой армии. И стал им. Отважные солдаты, не успев отдышаться после сражения, в которое они вступили не дрогнув, начинали трепетать под свистом этих отдельных снарядов, выпущенных наугад по громадной цели, чтобы из тысяч человек выбрать себе жертву…
Нападение на лагерь. «Убивалка»
И так, в череде сменявших друг друга яростных и быстрых стычек и долгих периодов покоя, отмеченных пунктирной линией выстрелов, шел день за днем…
Иногда атаки, несмотря на все ожидания, вскорости не прекращались. В рядах нарастало волнение, они уже готовились к битве. Во время одной из таких атак, 1 июля, жагунсу проникли в лагерь и вплотную подошли к артиллерийским батареям. На этот невероятный подвиг их подтолкнула страшная ненависть к пушкам, которые с каждым днем разрушали их храмы; теперь они намеревались захватить или уничтожить самую крупную из них – 32-фунтовку Уитворта, или, как они ее называли, «убивалку». Однако на этот шаг решились немногие. Их было всего одиннадцать, а руководил ими Жуакин Макамбира, сын старого главаря, носившего то же имя. Но перед маленькой группой выросли целые батальоны. По зову горнов началась штыковая атака, как будто им противостоял целый легион; она продолжалась, пока не пали все жагунсу, кроме одного, которому чудесным образом удалось спастись, бежав сквозь взбаламученные ряды солдат.
Войско снискало очередные лавры едва ли достойной победы и стало еще сильнее уважать противника за бесстрашие.
А оно росло день за днем. Вскоре обнаружились ряды траншей, что медленно сужали круг: на левом фланге они отрезали путь к Старой фазенде; на правом угрожали участку, где свежевались туши и разделывалось мясо, а также урезали площадь маленького пастбища для тягловых и верховых животных; с тыла они приближались по дороге на Розариу. Соединения, которым было поручено занять эти траншеи и уничтожить их, занимали их и уничтожали с легкостью. Потери несли минимальные или вовсе не несли. А на следующий день их ждало то же самое задание: грозные траншеи за ночь отстраивались заново и подходили всё ближе и ближе.
Таковы были дневные занятия; ночами хоронили погибших, что было занятием не только мрачным, но и опасным: нередко могильщик сам падал среди трупов в братскую могилу, которую ранее выкопал своими же руками.
Естественно, что через неделю после занятия холма уныние стало повсеместным. Подавленность ощущалась по всему фронту. Даже артиллерия, увидев неэффективность обстрела и необходимость беречь кончавшиеся боеприпасы, в некоторые дни производила только два-три выстрела, выпуская их с длинными интервалами…
Настроение командования
Все ждали спасительную бригаду. Если бы враг захотел, он мог бы устроить на нее налет в окрестностях Розариу или Анжику; тогда экспедиция оказалась бы обречена. Таким было всеобщее убеждение. Войско могло позволить себе какую-никакую оборону занимаемой позиции, но держать ее более восьми дней у него бы не хватило сил. От полного разброда спасал только престиж отдельных командиров. В некоторых бригадах начинавшееся неподчинение сдерживалось личным уважением к командованию.
Генерал Артур Оскар, который вначале упрямо настаивал на необходимости стоять на месте в ожидании призрачного подкрепления, теперь находил себе оправдание в полной невозможности сдвинуться с места.
Тогда он показал свое единственное примечательное военное качество – тенденцию врастать в занятые позиции. Это свойство контрастирует с его личными качествами противоположной природы. Беспокойный и шумно несдержанный; предпочитавший в военном деле его рыцарскую, стремительную сторону; с почти фанфаронскою бравадой повествовавший об изумительных подвигах; несравненный в своей способности вообразить невероятнейшие сражения; всегда находивший в самом тяжелом положении такие слова ободрения, которые придавали подобным обстоятельствам ноту героического жизнелюбия, причем облекалось это подбадривание в хлесткие фразочки на красноречивом, остром и ярком военном жаргоне; всегда неустанно демонстрировавший все признаки нервного и сильного темперамента со всеми соответствующими поползновениями и нетерпением; этот генерал, находясь в походе, где как нельзя кстати пришлись бы эти примечательные свойства, преображается и, к изумлению знающих его людей, следует одной лишь тактике – тактике неподвижности.
Он сопротивляется; и не отдает приказаний.
Непоколебимо неподвижный перед лицом врага, он не тревожит его хорошо спланированными набегами и стремительными атаками; он противопоставляет ему тормозящую силу инерции.
Он не сражается с ним – он его выматывает. Он не побеждает его – изнуряет.
Руководя экспедицией, он полностью перенесся в конец сражения; с самого начала похода он был поглощен последним этапом кампании, абстрагируясь от всех промежуточных обстоятельств; и, проводя необычное наступление – без баз и без операционных линий, он не предусмотрел возможность неуспеха, вероятную необходимость отступления.
У него был один план – идти в Канудус. Всё прочее было второстепенно. Привести шесть тысяч штыков на берега Ваза-Барриса и выиграть сражение любой ценой, во что бы то ни стало. Он не отступит. Изменив одно слово в классическом изречении римского полководца, он пустился в путь.
Пришел, увидел – и застрял.
Если 28-го числа он не мог идти в наступление, поскольку только что с опозданием исправил ошибку, допущенную при оставлении обоза, то 30-го числа, по свидетельству его лучших помощников, это следовало сделать. Но сделано не было. Тем временем обе колонны сомкнулись, а мятежное поселение находилось на расстоянии выстрела из «манлихера». Таким образом, первая ошибка была дополнена второй, и генерал поставил себя в неудобное положение; ситуация могла оказаться безвыходной, если бы не своевольный ход событий.
Однако он не унывал. Он разделил общую судьбу со стоическим смирением, непоколебимый и неподвижный…
«Не бывать такому, чтобы у меня затряслись поджилки!» – это была его любимая фраза, которой он, как саблей, резко перерубал цепь самых унылых замечаний или комментировал обескураживающие обстоятельства.
Но войско, удерживаемое в силках необычайной осады, чьи эластичные кольца то разжимались на время атак, то вновь восстанавливались, после того как их прорывали; уставшее вечно отгонять противника, никогда не разбивая его окончательно; ощущавшее серьезность своего бедственного положения, – не выдержало бы долго. Оно ослабевало, и у него начинали трястись поджилки. Уже звучали сдержанные упреки в адрес воображаемых виновников несчастья. Уполномоченный главного квартирмейстера был – и тогда, и после – всеобщим козлом отпущения. «Это он во всём виноват», – твердила всеобщая нелюбовь. Никто не задумывался, что это нелогичное обвинение полностью относилось к верховному командованию:
