бился за жизнь трех царевен. При его превращении из чучела в богатыря и сама хата сделалась невиданным дворцом. В нем явилась золотая мебель, цветы и зеркала, царевна одета в бархат, осыпанный бриллиантами. Она от испуга упала в обморок. Муж потом привел ее в чувство и послал ее звать отца и мать на пир. «Зови, — говорит, — в гости со слезами и не хвались своим счастьем, иначе меня только и видишь». Елена-царевна три раза ходила звать своих родителей и каждый раз получала один ответ: «Чем ты будешь угощать нас? Ведь у тебя нет ничего. Иди, любуйся своим Незнайкой». Наконец богатырь в гневе сам зашел к тестю и теще, связал их волосами вместе и привел их в свои комнаты. Те от удивления и страха готовы были сквозь землю провалиться.
Незнайка со своей супругой возвращается на родину (рис. Л. Альбрехта)
Зять рассказал гостям историю своей жизни, пречудно принял их и отпустил с великой радостью. Царь хотел сделать зятя царем, но он отказался от этой чести. Взял он жену, посадил ее на своего верного коня, сел с ней рядом и отправился к своим родителям. Царь дал за дочерью половину своего царства и имущества и отправил вслед за тем на девяти жеребцах. Молодые съехали в деревню к родителям и нашли их в преклонной старости. Все они стали вместе жить да быть, добра наживать, и теперь живут.
Последствия родительского проклятия
(Рассказ крест. Ивана Васил. Карасева)
Лет двадцать тому назад у нас в селе Кошелеве в одной семье крестьянина одна из снох была сердитая-пресердитая, а тут еще на грех ребятишки каждый год родились у ней. Да и доставалось им, бедным: клянет, бывало, на чем свет стоит. Но, знать, Господь терпел до поры до времени. Вот родилась у ней шестая девочка, да такая, бог с ней, крикливая, что хоть бежи из дома.
Авдотья качает Акульку (рис. Л. Злотникова из собрания А. Е. Бурцева)
Раз качает Авдотья девочку (Акулькой звали), а та кричит, а та кричит. «Да будь ты проклята. Чтобы тебя черти взяли», — сказала этак, качнула люльку, а сама вышла из избы. Немного погодя приходит — люлька качается, а девочка смирно лежит, уставилась на нее, молчит. «Давно бы тебя так, проклятую, угомонило», — сказала она в сердцах. На другой день девочка была покойна. Удивляется мать, а все-таки рада, что ее Акулька перестала беспокоить. Прошел год — пора бы ходить, а Акулька лежит, как колода, молчит и не двигает ни руками, ни ногами. Да так до семнадцати лет пролежала. И чего ни делали: и к знахарям возили, и молебны служили — не помогает. Плачет Авдотья: видит, что ее грех, она прокляла дочь, да уж не воротишь.
Разве вы не видите, что это осиновое полено лежит (рис. Л. Злотникова из собрания А. Е. Бурцева)
Вот как-то раз зимой заехал к ним переночевать человек, такой из себя рыжий, видно сразу, что дошлый человек. Вошел это он, а Акулина лежит на лавке. «Это, — говорит, — что такое?» — «Да вот девушка, — говорят, — немощная, семнадцать лет ей, а она как лежала, бывало, в люльке, так и теперь лежит». — «Какая это, — говорит, — девушка? Разве вы не видите, что это осиновое полено лежит?» Как сказал он это, ажно мурашки на спине пошли. Они и ну его просить — видят, что не простой человек: «Помоги, добрая душа, век будем помнить». — «Хорошо, — говорит, — истопите баню». А баня-то была на огороде. Истопили. Велел он перенести Акульку в баню, а сам остался с ней. Стали уж беспокоиться: не случилось бы чего. А он строго-настрого заказал, чтобы не подглядывали, а то никакой помощи не будет. Наконец пришел и говорит: «Ступайте, возьмите теперь уж не полено, а настоящую девку». Пошли, принесли в избу. Девка кубыть (как будто) веселей стала: все поглядывает на этого молодца и усмехается. На другой день девка сама встала, переступать начала. Да какая еще девка вышла. Потом ее выдали замуж.
Рассказ крестьянина Ивана Васильева Калашникова
Это было, когда мы стояли в крепостной зависимости у помещика Львова. Жил у нас крестьянин Иван Жданов, было у него два сына, жили хорошо: семь пар быков было, лошадей 15, коров 5, а на гумне до десяти лет стояли одонья[36] хлеба немолочен, малина — не житье. Одно только было нехорошо: любил Иван выпить, а во хмелю, бывало, начнет ругать и колотить кого попало. Разгонит всю семью (а в семье 15 душ было) по соседям, да и им не дает покою. Терпели, терпели, да и надумали пожаловаться бурмистру. А тогда на этот счет строго было.
Иван любил выпить (рис. Л. Злотникова)
Пошел к бурмистру старший сын Михайло и рассказал ему, что житья нет от пьяного отца. Призывает бурмистр Ивана: ты, говорит, такой-сякой, <кончай> буянить. Я тебе, говорит, покажу кузькину мать. Да и запятил[37] Ивана к барским овцам пастухом. Живет наш Иван неделю, живет другую, почесываться стал: одолели вши. А тут, к его несчастью, пошли дожди да холода. И вот раз как, промокший до ниточки, пришел он в людскую погреться. Мужики трунят над ним: «Аль, — говорят, — не сладко за чужими за овцами ходить? Небось об Маланье соскучился? Небось приласкал бы?» (А к нему из домашних никого не допускали.) Полез Иван на печь, да и скажи в сердцах-то: «Будь проклят тот, кто меня сюда посадил, чтобы ему век не видать малых детей». И что же? Ведь сбылось проклятие, вскоре старший сын Ивана Михайло сговорился с товарищами не ходить на барщину. Гонит бурмистр, а они к нему с кулаками. Схватил их, милых дружков, да и упекли в Сибирь. Так Михайло и умер, не видавши своих детей, а у него их было четверо.
Пастух (рис. Л. Злотникова)
Так Михаил и умер, не видавши своих детей (рис. Л. Злотникова)
Рассказ крестьянина Василия Ланкина
Я жил в работниках в селе Романовке Балашовского уезда у крестьянина Королева. Как раз на
