потому беспокоюсь о куме, уж очень захмелевши он был. Хлещу, а догнать не могу. Ну, думаю, ничего, гнедко знает дорогу и к перевозу свернет. А Семен знай себе городит, балясы точит. Не видал я, как и солнышко закатилось, зорька вспыхнула, заалелась, излучинка речки нашей блеснула, значит, деревня близко. Точно, погодя выглянули бани, еще сажень полсотни — и мы будем на перевозе. Гнедка кумова видно, славно таково бежит. Семен про что-то чудное рассказывает, больше уж смешное: я так и покатываюсь со смеху, моченьки моей нету, инда живот закололо. Что за притча? Гнедко пропал, и деревня не показывается. Я пуще своего воронка накаливаю, мчится, как стрела. На небе уж инда звездочки замелькали, ночь совсем надвинулась, а деревни все еще не знатко. Что за оказия?
— Уж не проехали ли мы сверточек-то? — говорю.
«А не промяться ли нам, у меня от долгого сидения ноги занемели» (рис. В. Малышева)
— Нет, недалечко осталось, — соспокаивает Семен, — места ваши я хорошо знаю. А не промяться ли нам, у меня от долгого сидения ноги занемели.
— Что ж, — говорю, — мне самому охота промяться.
Слезли, идем за телегой. Семен за нуждой поотстал, а я иду и думаю: не случилось ли чего с кумом? Как бы он на спуске-то к реке — заверток тут крутой — не выкувырнулся и не расшибся, сердечный? Помилуй бог. Думаю так и бреду. Да что это Семена долго нет? Оглянулся. Не видать. Крикнул:
— Семен!
И слышу из лесу, по другую сторону реки, от нашей деревни кто-то с хохотом откликнулся. „Он“. Не успел я образумиться, креста на себя положить, как позади меня, близехонько, захлопает в ладоши да заржет. Не помню, как я в телеге очутился и погнал своего воронка, а за мной следом хлопает и со ржаком так кричит:
— Догоняй каменщика Семена, догоняй.
Близехонько меня — захлопает в ладоши да заржет (рис. В. Малышева)
Сколько времени я плутал, по каким местам меня носило, не знаю, только помню, что толкало меня, кидало, словно бы из стороны в сторону, а после уж всяку память отшибло. Утром солнышко высоко-таки поднялось, я проснулся и не узнаю, в каком я месте: лежу на разметанном навозе, и какая-то деревня неподалеку, но чужая. Перекрестился, еле привстал и огляделся. Батюшки, да ведь я это на Михеевом поле. Как я здесь очутился? Вспомнил — и бежать. Что с моим воронком? Где мои закупки? Вот он, Семен-то каменщик, каков, леший это меня обошел. Добежал до наволоку, а там уж моя с ребятишками баба ищет».
Рассказ о «нечистом» одной старушки
Отдали меня замуж в Исаево; в первое время и запропали у нас коровушки. Всей семьей искали по разным сторонам. Вот уже три дня бьемся, все нет коров. Уже вечерело. Иду я дорогой одна-одинешенька. А лес раньше еще больше был. Страшно таково… Сердце так и ноет, и ноет, и боюсь-то, и коров-то жалко, неужели зверь свалил? Подхожу я к «очапнице» (отводу). А на столбах-то, растарашила (расставил) ноги, стоит большущий мужик, уже седатой, а лицо, кажись, доброе, усмехается. Я было испужалась, да думаю: бают, он ничего, дако поспрошаю, може, и скажет.
Как шагнет прямо со столбов-то, да в лес (рис. В. Малышева)
— Батюшка, пропусти, не обидь — полно шутить: отпусти мою скотинку.
Низко поклонилась ему. Он как загогочет, захохочет. Ишь, полюбилось, видно, ему, что кланяюсь. Как шахнет прямо со столбов-то, да в лес, а сам все хохочет, потом как загикает, засвищет, защелкает хлыстом. Почую: наши коровы-то звонят колоколами и прямо идут скоро-скоро мне навстречу. И рада я, и страх меня взял. Чую: праведный в лесу так и заливается, так и заливается, только гул раздается, голосом-то водит, а слов не вывечает.
Общая молва о бывшем любимом жилище лешего
Около деревни Дубинина Исваевского общества есть старые-престарые сосмолившиеся пни.
Лет 40 тому назад тут была, говорят, большая березовая роща. Здесь-то и любил жить праведный. Часто даже слышали, как он пел свою любимую песню: «Люблю я, люблю Дубининскую рощу, Холуйское болото…» Шаг на маленькую дорожку (так называется сосновый лес с тропинкой, параллельной большой дороге в 1 в. от рощи). Вот какие шаги делает леший.
Рассказ мужика судье о том, как леший посещал кабак и был в пастухах
Жил прежде верстах в 10 от нас богатый мужик. Всего вволю: и хлеба, и скотины. Имел он и немалые деньги и содержал кабак. Раз около полуночи являются в кабак два здоровенных молодца.
— Ну-ка налей, брат, четвертную.
Я прямо из бочки и нацедил ему полную меру и говорю:
— Давай посудину-то.
Взял он четвертную за уши, поднес ко рту, не перекрестился и за один дух высадил. Давай еще. Я опять налил. Другой товарищ поднял и тоже махнул. Крякнули, утершись левой полой, и сказали, что деньги занесут в другой раз.
А я уж и не пристаю к ним. Смекнул, куда дело-то клонит, не простые люди. На другой день в то же самое время явились мои гости и тяпнули уж сразу по полуведерной, а на прощанье сказали:
— Умеешь молчать, дак будешь получать.
А на столбах-то, растарашила ноги, стоит большущий мужик (рис. В. Малышева)
Хватили водки по целому ведру (рис. В. Малышева)
Я уж и то слово об этом никому не пророню. На третью ночь по ведру хватили, подали по целой горсти серебра, не считая. Я тоже не считал, побоялся, да вижу, что с меня будет довольно. И повели речь:
— Ты, мы видим, мужик хороший, вот как будут у вас зимой пастуха наймовать, ты не соглашайся и будь спокоен.
Ладно, думаю. Настал Егорий. Пришел пастух. Я и говорю:
— Не надо мне нынче пастуха, я и без него обойдусь, сам стану своих коров наблюдать.
Вот я кажинное утро и выпускаю коров. Как выйдут со двора, так чуть ли не бегом, все вместе направляются в одну сторону, будто кто ли погоняет; погуляют весь день неизвестно где, а вечером как раз вовремя идут домой. Да такие ли стали сытые, на диво просто: молока
