его, сунуть под куртку, спрятать. Но мама уже позвала:
— Сеня! Давай быстрее!
Сеня дернулась, схватила сумку. Оглянулась еще раз на плащ в спальне. И оставила его висеть.
— Ты шапку взяла? — спросила мама.
— Да.
— Молодец. Иди.
Дверь подъезда хлопнула так громко, что Сеня вздрогнула. На улице действительно было холодно. Воздух резал щеки, под ногами похрустывали листья, скованные первыми заморозками. Сеня сунула руки в пустые карманы куртки и поспешила к школе. Фрост
Фрост шел домой, не глядя под ноги. Асфальт дрожал под ботинками, то ли от ветра, то ли от ломящей тело злости. Почита орал ему в лицо, а горячие брызги слюны попадали Фросту на щеки, и глаза у Почиты были красные, абсолютно бешеные. Скажешь хоть слово — убью. Да кому он скажет? Фрост свернул к подъезду, подтянул завязки худи. Руки все еще были в легкой дрожи. Ну и вечерок. Гриф вляпался, Почита вляпался, а Фрост теперь между ними, как в дыре старого забора, из которой торчат ржавые гвозди. Чуть дернешься — и повиснешь.
Фрост поднялся на свой этаж, стараясь дышать ровно. У двери остановился, провел ладонью по лицу, стряхнул напряжение. Бесполезно. Папа сидел на кухне. Вид у него был усталый, но довольный — он что-то разглядывал в своем потрепанном блокнотике. Услышал Фроста, повернул голову.
— О, пришел, боляка-раскоряка, — сказал он, прищуриваясь. — Звонила Маргарита Олеговна твоя, интересовалась здоровьем. Я сказал — температура, слабость, все такое. Она вроде поверила, но попросила завтра все равно зайти. А еще про деньги на выпускной напомнила, а я-то не знал, что уже собирают! Чего молчал?
Фрост едва не застонал вслух. Ну конечно. Выпускной. Сейчас ему только этого и не хватало. Он поставил рюкзак у дверного косяка, опустил на табуретку.
— Я нормально себя чувствую. Даже погулять вышел. А на выпускной не пойду.
Папа поднял бровь:
— Даже с Сеней? — Голос прозвучал нарочито невинно.
Фрост застыл. Щеки запылали так резко, будто кто-то поднес к ним спичку. Он отвернулся к раковине, делая вид, что рассматривает тарелки.
— При чем тут Сеня? — попытался он сказать ровно, но голос все равно сорвался чуть выше, чем хотелось.
Папа усмехнулся:
— Да ни при чем, конечно. Просто спросил. А если ты насчет денег волнуешься, — мягко перевел тему папа, — то не волнуйся. Нормально у нас все с деньгами. Пока не увольняют.
Фрост коротко кивнул.
— Я, кстати, познакомился сегодня с этим... как его... Казанцевым, — продолжил папа. — Который все инспектирует. Нормальный мужик. Пусть и мрачный. Глаза такие... как будто сквозь стены смотрят. Но вежливый. Работу уважает.
Папа поставил кружку на стол, пошел к дверному проему, оглянулся через плечо, усмехнулся:
— Ты хоть ешь иногда, спортсмен. Вечно бегаешь где-то, худющий, аж смотреть страшно.
Он покрутил пальцем в воздухе.
— Ладно, — сказал он, — пойду про ментов догляжу. А ты про выпускной подумай. Чего нет? Потанцевать напоследок, а? — И добавил, уже смеясь: — Не зря же к вам Сеню перевели, ну?
Фрост хотел огрызнуться, но папа шмыгнул в коридор, дверь в его комнату скрипнула, телевизор стал громче. А Фрост остался на кухне. В животе пульсировало жгучее эхо — смесь страха и возбуждения. Фрост подошел к раковине, набрал холодной воды в ладони и прижал к лицу. Он должен был думать о встрече с Грифом, о железе, о долбаном Почите, наконец, который будет ходить по школе опасный, как граната без чеки. Но вместо этого всплывала другая картинка: как Сеня смотрела на него в библиотеке, как сидела на его диване, как сплетала их волосы. Как у нее дрожали пальцы, когда она потянулась к Фросту, какими на вкус были ее губы.
Нужно было собраться. Фрост взял рюкзак, проверил, на месте ли деньги. Понес их в комнату и засунул в углубление под подоконником, завесил штору так, чтобы папа не заметил ничего подозрительного. Дрожь внутри чуть унялась. Фрост присел на кровать, потом сполз так, чтобы можно было вытянуть ноги. Закрыл глаза. И понял наконец, как же он устал.
Проснулся он так, будто ночью его разобрали на запчасти, а утром кое-как собрали обратно, перепутав детали местами. Сначала Фрост никак не мог понять, где заканчивается сон и начинается реальность: в голове гудело, как в трансформаторной будке, тело ныло от шеи до ступней, глаза слипались. Он попробовал вдохнуть носом — и в ответ получил тупую, вязкую боль в районе переносицы и ощущение, что ноздри набили мокрой ватой.
Если простуженный, значит пока живой, констатировал он мысленно. Хотя ощущения были спорные. Фрост перевернулся на спину, застонал сквозь зубы.
На кухне хлопнула дверца шкафа, скрипнул табурет, зашуршала пачка печенья, закипел чайник. Папа пару раз глухо кашлянул. Запахом свежемолотого кофе не тянуло, значит до любимой турки дело еще не дошло.
Фрост зарылся лицом в подушку. Лежать бы так до обеда, потом еще день, неделю. Считать узор на обойных швах, слушать, как течет вода в батареях. Никуда не идти. Никого не видеть. Ну как никого? Одного-единственного увидеть очень хотелось. Точнее — одну. Фрост выругался себе под нос, нащупал рукой телефон на тумбочке. За ночь в аську успело прийти лаконичное сообщение от Грифа.
GRIEFF: Не дождался тебя вчера, чувак. Ты меня кинул или рассинхрон какой?
Фрост задумался, подбирая слова в ответ.
FROST(): У тебя вчера гостей был полон дом.
Гриф почти сразу прочитал.
GRIEFF: Бля. Ну мой косяк, считай чепэ. Перенесем на сегодня?
Фрост пошевелил шеей, ломота от нее переходила в голову, скапливалась в висках. Но выбора не было. Комп сам себя не обновит.
FROST(): Лады. Тоже в семь?
GRIEFF: Тоже в семь.
— Федя? — крикнул из кухни папа. — Ты там живой вообще?
— Щас приду.
Садиться не хотелось. Но оставаться лежать — еще хуже. Фрост заставил себя вытащить ноги из-под одеяла, нащупал тапки, встал. Пол был ледяным. Мир чуть поехал в сторону. Перед глазами на секунду посыпались черные мушки. В зеркале в коридоре на него посмотрел немного страшный тип. Под глазами синеватые полукруги, нос распух от насморка. Губы тоже чуть припухли. Но к ним претензий не было.
Папа появился в дверях кухни с кружкой в руках и замер, рассматривая его.
— Ого, — протянул он. — Краше только в гроб кладут. Совсем затемпературил?
— Норм. — Фрост увернулся от попытки
