какое-то особое значение, потому что из многих ценных вещей забрали только его. Что-то подсказывало комиссару, что найти кольцо — значит найти убийцу. Значит, это любовное преступление.
Краем глаза он заметил, как девушка за руку втаскивала в подъезд мужчину. Любовь. Мысли комиссара перенеслись к Энрике. Больше года она была для него образом в окне, всего лишь чем-то вроде картины Вермеера. Она была символом близкой, но недостижимой обычной жизни — той, которая всегда будет для него под запретом. Он каждый вечер, не пропуская ни одного дня, смотрел, как она вышивает или убирает дом, любовался медленными точными движениями ее левой руки (Энрика была левшой). Это было хорошо: так она оставалась в безопасности. Два оконных стекла отгораживали ее от него и его дара видеть мертвых.
Потом, весной, допрашивая свидетелей во время следствия по одному делу, он оказался лицом к лицу с Энрикой. И образ, далекая часть нормальной жизни, картина Вермеера, стал существом из плоти и крови, женщиной, у которой есть запах, кожа и глаза, которые он потом вспоминал. Он не смог бы сказать, лучше ли ему было до этой встречи. Разумеется, пока Энрика была только именем и портретом, олицетворявшим жизнь других людей, его одиночество имело другую окраску. Теперь, когда он каждый вечер приветствовал ее движением руки, а она отвечала легким наклоном головы, ему казалось, что он стоит на краю обрыва и каждую минуту может сорваться вниз.
Но он не может обойтись без Энрики. В этом он был уверен.
И вот сегодня память сыграла с ним шутку: он вспомнил Ливию. Ричарди едва не улыбнулся: всю жизнь он нес свой крест — дар, которым природа обрекла его на одиночество и созерцание. И вдруг за один год, даже меньше чем за год — всего за несколько месяцев, он столкнулся с несколькими чувствами, которых никогда не испытывал. Ливия в каком-то смысле тоже смутила его покой: она ясно дала ему понять, что хотела бы ближе узнать его как мужчину.
Он не мог отрицать, что долго колебался тогда. В отличие от Энрики Ливия с самого начала одарила его целым вихрем ощущений — запахом пряностей, мягкостью кожи и округлостью сочных губ, кошачьей походкой. И горячими слезами, которые во время прощания текли по ее лицу вместе с каплями дождя, оставляя влажные следы.
Когда Ричарди поднимался по лестнице своего дома, у него на уме и в сердце были три женщины. Одна была близко, другая, как он считал, была далеко, а третья была мертва.
9
Сегодня ты проснулась не так, как всегда. Через много лет ты, наконец, проснулась по-другому.
Внешне ничего не изменилось. Как всегда, ты из своей кровати увидела рассвет. Как всегда, подушка рядом с твоей не была смята. Ты посмотрела на нее, и, как обычно, печаль сжала тебе сердце. Как всегда, ты встала первой. В тишине прошла по дому, который теперь так не похож на тот, каким тебе нравится его вспоминать. Тогда дети были маленькими, они смеялись, ссорились и бегали по дому, а твой муж поднимал на тебя взгляд и улыбался.
Ты готовишь завтрак; может быть, кто-то его съест, а может быть, и нет. Иногда, убирая посуду со стола, ты выбрасываешь нетронутую еду. Ты ничего не говоришь, не жалуешься: ты не умеешь этого делать, ты никогда этого не делала.
Может быть, ты виновата в том, что не имеешь сил, чтобы заплакать? Может быть, это твоя вина — не иметь сил закричать, что тебе стыдно, что твоя гордость смертельно ранена? Разве ты виновата, что опускаешь глаза и покорно смотришь на то, как твое счастье сыплется из рук, утекает между пальцами, как песок?
Когда-то ты могла бы поклясться, что твое сияющее весеннее утро никогда не кончится, и верила в это. С тех пор прошла целая вечность. Ты читаешь сострадание в глазах соседей, родных, друзей. Ты знаешь, что с их болью соединяется насмешка над тобой за то, что ты молчишь и опускаешь голову. За мягкость, которая превращается в трусость. Все говорят, я на своем месте. Тебе кажется, что ты их слышишь.
Солнце начинает проникать в кухню через окно. За целую ночь жара не ослабла. Ты думаешь о нем. Ты думаешь, что письмо уже пришло.
Согнув плечи, стоя возле кухонной раковины лицом к стене и ожидая, пока проснутся дети, ты смеешься. Смеешься тихо.
Идя в управление, утром в понедельник, Ричарди размышлял о том, что начало новой недели сильнее огорчало людей, словно воскресенье было упущенным случаем, словно им нужно было еще немного времени для отдыха или развлечений.
Комиссар чувствовал это настроение в том, как сбегали из переулков вниз полуголые, босые, обожженные солнцем мальчишки, чтобы повиснуть на первых трамваях и отправиться в опасный путь к морю — до улицы Караччиоло. Чувствовал его в опоздании, с которым открывались первые магазины. Обычно во время его утреннего пути по городу они уже работали, а сегодня сонные приказчики только отпирали тяжелые деревянные ставни и выносили из дверей товары, которые собирались расставить снаружи, укрыв от солнца полотняными тентами. Чувствовал его в том, что окна были еще закрыты: люди защищали свой сон и тень от солнца, которое уже поднялось высоко и было очень жарким.
У Ричарди, кроме второго зрения, было еще одно необычное чувство — сильно развитое обоняние. Для него это лето без дождей было особенно мучительным: у него кружилась голова от запаха гниения, который исходил от канализации и из переулков. Неубранный мусор, гниющий под воздействием солнца, брал людей за горло — пропитывал улицы тяжелыми испарениями, отравлял воздух и мешал дышать. Каждый день десятки детей и стариков заболевали из-за отсутствия гигиены и умирали в домах или больницах, а печать и радио молчали об этом. Ричарди спрашивал себя: как журналисты могут скрывать эту ужасную ситуацию и рассказывать в приятном легком стиле о визитах князей и перелетах через океан.
У двери своего кабинета он увидел Понте. Курьер от нетерпения приплясывал на месте, словно ему хотелось в уборную. Замначальника управления, вопреки своим привычкам, уже был в своем кабинете и хотел сейчас же поговорить с комиссаром. Ричарди вздохнул и пошел вслед за курьером, который смотрел куда угодно, только не ему в лицо.
Марио Капече курил на балконе здания редакции. Он всегда задерживался здесь дольше остальных сотрудников после ночи работы в бешеном темпе, которая предшествует ежедневному празднику — выходу первого номера.
