для иной цели – чтобы уничтожить богатого соседа: пусть живет так, как живут все.
На Кавказе человека поднимают до уровня, на котором находятся уважаемые граждане, в России же стараются таких граждан понизить до уровня всех. Чтобы никто не высовывался. Такие вот мысли вертелись в эту минуту в голове Шотоева.
– О чем вы думаете? – спросила Галина.
– Галочка, может, будем на «ты»?
– Будем, – поколебавшись немного, ответила та. – Хотя… хотя для этого надо выпить на брудершафт. Так, кажется, положено?
– Брудершафт – это м-м-м! – Шотоев с восхищенным мычанием поцеловал щепоть, сложенную из нескольких пальцев, вскинул руку в воздух. – А думаю я о том… – тут Шотоев не выдержал, улыбнулся, продолжая следить за тем, что происходило на дороге позади машины, – думаю, что самая лучшая машина для России – не «линкольн» длиной в полкилометра, не «роллс-ройс» и не «ягуар», самая лучшая машина – это старая «Волга». Знаете, такая бокастая, очень прочная, какие производили лет сорок назад. Металл у этих машин прочный, как танковая броня, на таран можно брать железнодорожный состав, а вот мост, ходовая часть – слабые. Это надо менять. Мотор поставить другой, от шести горшков и выше…
Галина не сразу сообразила, что под горшками Шотоев имеет в виду цилиндры, а сообразив, улыбнулась легко, удовлетворенно, словно бы поймала глазами далекий волшебный свет.
– Сделать ведущими колеса не только задние, но и передние, – продолжал свою речь Шотоев, голос его сделался мечтательным, – электроникой напичкать весь корпус от фар до багажника, заменить всю гидравлику и электроприводы, и тогда такая машина цены иметь не будет…
– Это же почти новый автомобиль…
– Не почти.
– Но вид машины, вид, – Галина невольно поморщилась, – это же позапрошлый век, нашествие Наполеона на город Смоленск.
– Да, у нас привыкли встречать по одежке, по внешнему виду, – согласился с ней Шотоев, – семьдесят с лишним лет встречали, а толку-то?
– Мда, и что делать?
– Как что? Жить! Главное, не суетиться, глубоко дышать, почаще доставлять себе удовольствие, смотреть по сторонам, да и вообще… Как говорят мудрые люди, надо спокойно сидеть на пороге своего дома, ожидать и тогда труп твоего врага обязательно пронесут мимо.
– Это кавказская истина?
– Кавказская. – Шотоев надавил на педаль газа, Кешина машина, шедшая сделом, отстала от него.
Черные шелестящие кусты, растущие на обочинах большака, начали стремительно проваливаться назад, будто подрубленные сильным ветром, уносились в темноту, растворялись в ней бесследно, небо, которое еще совсем недавно было украшено крупными чистыми звездами, теперь было покрыто грязным, подсвеченным снизу электрическим подбоем… В невысоких облаках вспыхивали тусклые огни, будто там шла неустанная колдовская работа, Шотоев глянул вверх и почувствовал, как к горлу стала подбираться противная, какая-то липкая тошнота.
Шотоев закрутил головой, освобождаясь от отвратительного ощущения и странного страха, также неожиданно навалившегося на него.
В чем было дело, он не мог понять, происходило нечто такое, что не было вообще подвластно ему.
…В эти минуты в городском аэропорту как раз приземлился самолет, пришедший из Москвы, на котором в Краснодар прибыл Игорь Иванов.
Он должен был прилететь много раньше, но из-за того, что Москву накрыл обложной туман, самолет долго не выпускали из Внуковского аэропорта, в результате Игорь приземлился в Краснодаре на пятнадцать часов позже, чем ожидалось.
Почувствовал ли Шотоев появление на здешней земле Иванова, либо тут было что-то иное, уже никто никогда не узнает. В следующий миг Шотоева отпустило, грязный подбой на облаках повлажнел, потемнел, ночь сделалась чище, звучнее, противные кусты, норовящие выскочить на дорогу, под колеса, сменились деревьями – грустными пирамидальными тополями, тихими и чуткими. Тополя стояли вытянувшись в струнку, будто солдаты на карауле – они оберегали дорогу.
– Вы, Галочка, никогда не задумывались о смерти? – неожиданно спросил Шотоев. Он уже забыл, что договорился перейти со своей спутницей на «ты».
– Нет. О смерти думать еще рано. – Галина зябко передернула плечами.
– Один человек сказал, что рано или поздно мы все прибудем в одну и ту же гавань.
– Истина старая, как мир. Кто этот человек?
– Кажется, Овидий. Но я не о смерти, а о страхе смерти. Страх смерти куда хуже ее самой, этой старой безносой дамы, ничего, кроме ржавой, с выщербленным лезвием косы, не признающей…
– Все мы начинаем умирать, едва родившись. Первый день жизни – это первый шаг к смерти.
– Я думаю вот о чем: судьба и смерть – подруги или враги?
– Конечно подруги.
– Они могут являться к человеку без предупреждения или нет?
– Думаю, что не могут.
– А как предупреждают, в чем это проявляется?
– Говорят, что каждый человек обязательно почувствует приближение своей смерти…
– У меня был один знакомый, Тофик Муртазов, его уже нет в живых… За день до смерти он смеялся, пел, плясал – ничего не чувствовал. А потом сгорел в несколько минут – обширный инфаркт. Дырка в сердце. Такая дырка, что ему разорвало не только сердце – разорвало грудь.
– Такое бывает?
– Ну-у… Иносказательно, конечно. Был еще Сергей Кугель, немец с Поволжья, его убили на охоте – случайно саданули в упор из ружья, будто по кабану, полголовы снесли. Тоже находился в веселом настроении, будто циркач, все смеялся и говорил, что у него глаза косят, стрелять с косыми глазами трудно, требовал, чтобы ему налили водки – глаза поправить. И ничего такого, что намекало бы на костлявую, не было – вот, мол, она стоит, пустым ртом щелкает…
– А ведь этих людей объединяет одно – все они перед смертью смеялись, – довольно точно подметила Галина. – Может, они не были счастливы так, как хотели казаться? Может, смерть для них была избавлением?
– Как люди живут здесь, мы знаем, но вот как они живут там, не знает никто.
– Не думаю, чтобы они жили хуже нас.
– Наверняка не хуже.
– Хуже, чем живем мы, жить нельзя, – неожиданно резко проговорила Галина.
– Возможно, возможно, – монотонно произнес Шотоев – он следил за дорогой, следил за зеркалом заднего вида, морщился – что-то беспокоило его, а вот что именно, понять не мог. Помял пальцами шею. – Больше всего мне жаль стариков.
– Мне тоже очень жаль стариков. Всю жизнь отдали советской власти, высоким идеалам, нашей не самой благополучной стране, а толку-то? Хорошо, если кто-то положит им в протянутую руку кусок хлеба, а если не положит?
– Глупая страна, глупые руководители. Впрочем, каждая страна достойна тех руководителей, которых она сама выбрала.
Тошнота, подступившая было Шотоеву к горлу, прошла, стало легче дышать, ночь на подъезде к городу сделалась чище, опрятнее. Шотоев начал думать о том, что с большой операцией тянуть больше
