«о чем-то размышляя и бормоча себе под нос». После чего отправился за отцом.
Здесь доктор Фелл с живостью подался вперед.
– Теперь к моменту, не упомянутому ни у Риго, ни в полицейских записях. Не упомянут он только потому, что никто не удосужился это сделать. Никто не счел это важным. Единственный человек, сказавший об этом, – Фей Сетон, хотя ее не было там, когда это произошло, и она не знала бы этого, не будь у нее особых причин, чтобы выяснить.
Однако же она рассказала об этом Майлзу Хаммонду прошлой ночью. Она упомянула, что Гарри, выскакивая из дома вслед за мистером Бруком, «схватил свой дождевик».
Доктор Фелл бросил взгляд на Майлза:
– Вы же помните это, мой мальчик?
– Да, – ответил Майлз, кое-как овладевая голосом. – Но почему бы Гарри не захватить дождевик? В конце концов, день-то был дождливый!
Доктор Фелл махнул рукой, требуя тишины.
– Профессор Риго, – продолжал доктор Фелл, – отправился следом за отцом и сыном к башне спустя какое-то время. В дверях башни он неожиданно столкнулся с Фей Сетон.
Девушка сказала ему, что Гарри с мистером Бруком поднялись наверх и ссорятся там. Она заявила, что не слышала ни слова из сказанного отцом и сыном, однако глаза у нее, по свидетельству Риго, были глазами человека, который вспомнил что-то ужасное. Она сказала, что не пойдет туда сейчас, и в исступлении, охваченная волнением, убежала.
На вершине башни Риго обнаружил Гарри и его отца, тоже весьма взволнованных. Оба были бледные и на взводе. Гарри, кажется, умолял о чем-то, тогда как его отец требовал, чтобы ему позволили разобраться «с этим делом» – в чем бы оно ни заключалось – по-своему, и решительно велел Риго увести оттуда Гарри.
В этот момент на Гарри точно не было никакого дождевика, он был без шляпы и без верхней одежды, в вельветовом костюме, по описаниям Риго. Трость с клинком, нетронутая, с клинком внутри, стояла, прислоненная к парапету. Так же и портфель, но, по неизвестным причинам, он превратился в раздутый портфель.
Это примечательное слово резануло меня, когда я в первый раз читал рукопись.
Раздутый!
Очевидно, портфель не был таким, когда Ховард Брук показывал его содержимое Риго в «Лионском кредите». Внутри лежали «только» – я цитирую слова самого Риго – четыре тонкие пачки английских банкнот. Больше ничего! Но теперь, когда Риго с Гарри оставляли мистера Брука одного на башне, портфель был чем-то набит…
Обратите внимание! – прибавил доктор Фелл.
И он поднял желтую трость с клинком внутри.
С величайшей осторожностью он открутил рукоять, вынул тонкое лезвие из полой трости и показал всем.
– Это оружие, – сказал он, – было обнаружено после убийства мистера Брука, разделенное на две части: клинок лежал у ног жертвы, ножны откатились к парапету. Две половинки соединили снова уже много позже, спустя несколько дней после убийства. Полиция забрала их для исследования точно в том виде, в каком они были найдены.
Иными словами, – пояснил доктор Фелл с громогласной свирепостью, – их соединили снова, когда кровь уже давным-давно высохла. И все же пятна крови находятся внутри трости. O tempora! O mores![19] Неужели это ничего для вас не значит?
Подняв брови в страшной пантомиме, доктор Фелл по очереди всматривался в своих собеседников, словно подталкивая их к выводу.
– У меня промелькнула какая-то жуткая, наполовину оформившаяся идея, что я понимаю, о чем вы! – воскликнула Барбара. – Только я… теперь не вижу. Все, о чем я могу думать…
– О чем же? – спросил доктор Фелл.
– О мистере Бруке, – сказала Барбара. – Как он выходит из дома, прочитав письмо Гарри. Медленно движется к башне. Пытается осознать, что же натворил его сын. Пытается придумать, что ему делать теперь.
– Да, – негромко согласился доктор Фелл. – Давайте же последуем за ним.
Гарри Бруку, я готов в этом поклясться, должно быть, стало не по себе, когда он услышал от матери о незапланированном возвращении отца домой. Гарри вспомнил собственное незавершенное письмо, лежавшее на столе в комнате, где успел побывать мистер Брук. Прочел ли его старик? Это был самый важный вопрос. И потому Гарри надел дождевик – давайте поверим, что он так сделал, – и выбежал вслед за отцом.
Он добрался до башни. Обнаружил, что мистер Брук, в поисках того уединения, какого нам хочется в минуты душевного страдания, поднялся на самый верх. Гарри бросился за ним туда. Одного взгляда на лицо отца в этом мрачном грозовом освещении, должно быть, хватило, чтобы понять: Ховард Брук все знает.
Мистер Брук, скорее всего, поторопился высказать все, о чем ему только что стало известно. И Фей Сетон, стоя на лестнице, услышала это.
Она вернулась со своей прогулки по берегу, как она нам сказала, около половины четвертого. Она пока еще не ходила купаться, купальный костюм по-прежнему висел у нее на руке. Она зашла в башню. Услышала сверху неистовые голоса. И беззвучно, в своих босоножках на мягкой подошве, поднялась по лестнице.
Фей Сетон, замерев на этой винтовой лестнице в полумраке, не только слышала, но и видела то, что произошло дальше. Она видела Гарри и его отца, оба были в плащах-дождевиках. Она видела стоявшую у парапета желтую трость, лежавший тут же портфель, пока Ховард Брук высказывался, жестикулируя.
Какие безумные упреки изливал в тот момент отец? Угрожал ли отречься от Гарри? Не исключено. Клялся ли, что Гарри увидит Париж и курсы живописи только через его труп? Вероятно. Перечислял ли с недоверчивым омерзением все, что его распрекрасный Гарри сделал, уничтожая репутацию девушки, которая в него влюблена? Почти наверняка.
И Фей Сетон слышала это.
Однако, какое бы потрясение она ни испытала, худшее было еще впереди.
Ибо подобные сцены иногда выходят из-под контроля. Так случилось и здесь. Отец внезапно отвернулся, не в силах говорить больше; повернулся к Гарри спиной, как ему пришлось сделать и позже. Гарри видел, что все его планы рушатся. Он видел, что теперь у него не будет никакой легкой жизни. И что-то щелкнуло у него в голове. В порыве детского гнева он схватил трость, открутил рукоять с клинком и ткнул отца в спину.
Доктор Фелл, всей своей громадой воплощавший смущение, соединил половинки трости с клинком. Затем осторожно поставил трость на пол.
Ни Барбара, ни Майлз, ни профессор Риго не нарушили молчания, во время этой паузы можно было досчитать до десяти. Майлз медленно поднялся на ноги. Отупение покидало его. Понемногу он прозревал…
– Удар, – произнес Майлз, – был нанесен именно тогда?
– Да. Удар был нанесен именно тогда.
– А время?
– Время, – ответил доктор Фелл, – было примерно без десяти четыре. Профессор Риго был уже очень близко к башне.
Рана,
