заметил.
Беседа, которая, строго говоря, была не разговором, а монологом фон Зеттлера, — и в ходе которой несколько раз прозвучали имена родителей Эвелин, — имела вполне определённые последствия. Примерно час спустя Эвелин стояла перед Фридрихом. На её лице смешались ярость и обречённость, когда она ровным, лишённым каких-либо интонаций голосом сообщила, что ещё раз обдумала его предложение. Если он всё ещё хочет её — она станет его женой.
Фридрих обнял её.
— Конечно, я всё ещё хочу тебя, Эвелин. Я же говорил: ты ещё передумаешь.
Он крепко прижал её к себе — так, что её губы оказались у самого его уха.
— Я никогда тебя не полюблю, Фридрих. Но, думаю, тебе это всё равно, — прошипела она, вырвалась из его рук и убежала.
Фридрих с победной улыбкой поднёс бокал к губам и осушил его одним глотком.
Никогда не полюбишь? В этом ты уже не так уж уверена.
Глава 05.
12 октября 1958 года — Кимберли.
— Мальчик, сэр, это мальчик! Мальчик, и он выглядит точно как вы!
Джасмин — дородная чернокожая домработница фон Зеттлера — так стремительно сбежала по лестнице с первого этажа, что соскользнула с нижней ступеньки и едва не рухнула на хозяина дома. Лишь его быстрая реакция спасла их обоих: он подхватил женщину, однако инерция массивного тела едва не опрокинула и его самого. Фридрих коротко выругался. Джасмин в ужасе распахнула глаза, попятилась на два шага и зажала рот ладонью.
— О Боже, простите, молодой господин! Мне так жаль — я от радости совсем потеряла голову. Умоляю, простите, такого больше не повторится.
— Всё в порядке, Джасмин. — Раздражение уже улетучилось с его лица. — Мальчик, говоришь? Я так и знал. Он здоров? Ну же, говори!
Он нетерпеливо стиснул её плечи, едва сдерживаясь, чтобы не тряхнуть.
— Да, сэр, он такой здоровый и крепкий, каким только может быть настоящий наследник. У него…
Но Фридрих уже её не слушал. Перешагивая через две ступени, он взлетел наверх.
— И вашей жене тоже хорошо, — добавила Джасмин вслед — уже пустоте.
Плотно задёрнутые бархатные шторы пропускали дневной свет лишь через узкую щель у самого пола — ровно настолько, чтобы погрузить комнату в густой сумеречный полумрак. Глазам Фридриха понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Постепенно из темноты проступила широкая кровать: на ней лежала Эвелин, вся в испарине, и смотрела на него. На полу темнела куча окровавленных тряпок. Рядом стояла молодая служанка — та самая, чьего имени Фридрих так и не удосужился запомнить, — и покачивала в руках белоснежный свёрток, словно напевая одной ей слышимую колыбельную.
С благоговением Фридрих шагнул к девушке. Та чуть наклонилась вперёд, открывая ему маленькое, сморщенное личико сына.
— Славный мальчуган, Фридрих. Поздравляю!
Он вздрогнул от неожиданности: доктор Фисслер стоял за его спиной. Не отрывая взгляда от ребёнка, Фридрих ответил:
— Спасибо. Он здоров?
— Всё так, как и должно быть. Как же назовём этого богатыря?
Седовласый врач — давний доверенный Германна фон Зеттлера — подошёл ближе и тоже склонился над младенцем, неторопливо вытирая полотенцем руки и предплечья.
— Германн. Он будет Германном. В честь человека, которому я так многим обязан.
— Он, конечно, очень обрадуется. А когда он вернётся из Германии?
— На следующей неделе, — ответил Фридрих, бережно проведя ладонью по пушистой головке сына.
Доктор Фисслер кивнул и, помолчав, добавил:
— Твоя жена, кстати, была очень храброй. Ягодичное предлежание. Она потеряла немало крови, но держалась до конца, помогала, как могла. Ты можешь ею гордиться.
Фридрих наконец оторвал взгляд от сына и посмотрел на врача.
— Ягодичное предлежание? Что это значит?
— Ну, твой сын предпочёл явиться на свет с гордо поднятой головой.
Фридрих смотрел непонимающе, и врач снисходительно улыбнулся:
— Он лежал неправильно, Фридрих. Вышел сначала ногами. Такое может плохо кончиться — и для матери, и для ребёнка.
Фридрих отвернулся от доктора и подошёл к кровати. Убрал со лба жены прядь волос, прилипшую от пота, мимолётно поцеловал её в лоб. Она приняла этот жест без всякого выражения.
— Спасибо тебе за то, что подарила мне здорового сына.
Эвелин с видимым усилием пошевелила губами, но слова растворились в воздухе прежде, чем достигли его слуха. Он склонился ниже, почти касаясь её губ ухом.
— Что ты хотела сказать?
— Я не дарила его тебе. Ты его забрал.
Пятью днями после рождения маленького Германна фон Кайпена фон Зеттлер вернулся из Германии. Никто не знал истинной причины его поездки. Даже Фридрих.
Менее чем через час после прибытия — когда солнце только-только скрылось за горизонтом — он велел передать через Джасмин, что желает немедленно видеть Фридриха в своём кабинете.
Войдя в комнату, обшитую тёмным красным деревом, Фридрих увидел фон Зеттлера: тот сидел, закинув ногу на ногу, в одном из трёх массивных кожаных кресел, сгруппированных вокруг низкого столика. В руке он держал пузатый бокал с коньяком. Приподнял его в знак приветствия и кивнул в сторону угловой витрины, где поблёскивало немало благородных напитков.
— Добрый вечер, Фридрих. Поздравляю с крепким мальчиком. Рад твоему выбору имени. Налей себе и садись — нам есть что обсудить.
Приветствие вполне в духе фон Зеттлера, даже после долгого отсутствия: никаких предисловий, никаких ритуалов — лишь суть. Так было всегда, не имело значения, сколько они не виделись — пять минут или две недели.
И всё же что-то было иначе.
Странное предчувствие подкралось к Фридриху, пока он наливал себе коньяк: ощущение, что этим вечером его жизнь качнётся на незримых весах и уже не вернётся в прежнее равновесие. Он сел в кресло справа от Магуса, поднял бокал и стал всматриваться в изрезанное морщинами лицо наставника, пытаясь поймать хоть какой-то знак, оправдывающий это предчувствие. Лицо фон Зеттлера оставалось непроницаемым.
Сделав неспешный глоток, тот перешёл к сути.
— Причина моей поездки в Германию заключалась не только в визитах к нескольким важным спонсорам. Я встретился со старым школьным другом — главврачом крупной больницы в Дюссельдорфе. В последнее время меня мучили сильные боли, которым я не находил объяснения, и я хотел, чтобы он меня обследовал.
Фридрих чуть подался вперёд:
— Ты раньше не обращался с этим к доктору Фисслеру?
— Нет. Я сразу почувствовал: это серьёзно. Не хотел, чтобы в Братстве кто-то усомнился в моей способности руководить Симонитами. Но не перебивай меня —
