что? — уточнил Себастьян.
— Я буду спать в каморке. Сделаю всё, что вы скажете.
Медленно он поднял руки и протянул Себастьяну раскрытые ладони.
— Свяжи мне руки. Тогда я пойду.
Подняв голову, он увидел, что Лена тоже плачет.
Себастьян вытащил шнурок из правого ботинка и принялся неловко стягивать им запястья Тима. Никто не произнёс ни слова. Все, кроме Фабиана и Дениса, неотрывно смотрели на его руки.
Когда Себастьян дёрнул шнурок так сильно, что тот врезался в плоть, Яник вмешался:
— Эй. Не так туго. Хочешь, чтобы у него руки отвалились?
Тим почувствовал боль, но и она была ему безразлична.
Ничего больше не имеет значения.
Яник забрал у Себастьяна шнурок, чуть ослабил петлю и завязал узел. Потом осмотрел путы со всех сторон и удовлетворённо кивнул:
— Готово.
Тим соскользнул со столешницы, на которой всё ещё сидел, и в последний раз посмотрел на Лену. Она ответила ему печальным взглядом.
Потом он молча прошаркал в соседнее помещение и больше не обернулся.
Вонь тёмной каморки ударила в нос и сразу подступила к горлу — он едва сдержал рвотный позыв. Ни о чём особенно не думая, он опустился на пол у дальней стены и уставился на перекошенную дверь. Себастьян нетерпеливо ждал у входа, пока Тим сядет, потом быстро отвёл глаза.
— Подойдите, помогите мне, — услышал Тим его голос.
Вскоре в основной комнате снова зашевелились. Через минуту к проёму начали подтаскивать шкаф. Видимо, он был очень тяжёлым — возились долго.
Тим мысленно отгородился от зловонной, почти утонувшей во мраке каморки. По обеим сторонам шкафа сквозь узкие щели в его тюрьму просачивался скудный свет свечей — едва достаточный, чтобы разглядеть собственную руку.
Впрочем, и это мне безразлично.
Пока за стеной распределяли дежурства, Тим забрался в самый дальний угол своей внутренней крепости и там, в этом потаённом укрытии, наконец разрыдался. Он плакал оттого, что с ним делают. Оттого, что с ним обращаются как с преступником.
Но сильнее всего — оттого, что они, возможно, были правы.
Оттого, что, скорее всего, были правы.
Та давняя история вдруг проступила перед ним с такой пугающей отчётливостью, будто с того дня, как он вонзил нож в руку собственной матери, прошло не несколько лет, а всего несколько дней. Тим вспомнил, что почувствовал тогда, в больнице, когда отец рассказал ему, что он натворил. Смесь непонимания и ошеломлённого неверия. У него не укладывалось в голове, что он способен на такие чудовищные вещи — и при этом не помнит ни малейшей подробности случившегося.
Тим помнил и тот страх — страх, что это повторится.
Я чувствовал тогда то же, что чувствую сейчас.
Мрачное предчувствие, что он и в самом деле что-то сделал с Ральфом, крепло с каждой секундой. Это было уже не просто предчувствие — это было…
Какой-то звук выдернул его из оцепенения — обратно в этот кошмар, который, похоже, и был явью.
— Эй, Тим…
Не сразу он понял, что голос доносится из проёма, заваленного тяжёлым шкафом. Тим напряг слух, пытаясь распознать странный тембр: девичий голос, сведённый почти к шёпоту.
— Тим, ты меня слышишь?
— Да.
— Хочу тебя кое о чём спросить.
— Кто ты?
— Юлия.
— Оставь меня в покое.
— Послушай… Мне просто интересно: что чувствует человек, который уже пытался кого-то убить?
Тим невольно выпрямился.
— Что?
— Ну правда. Что чувствуешь, когда всадил нож в собственную мать? А прошлой ночью — в друга.
— Ничего не чувствую, потому что ничего не помню!
Она тихо хихикнула.
— Ага, отличный трюк. Я в одном клёвом фильме такое видела. Там убийца тоже утверждал, что ничего не помнит. Потом его упрятали в психушку, а через пару лет выпустили. Может, и у тебя прокатит.
У Тима бешено заколотился пульс.
— Убирайся! — крикнул он в сторону проёма. — Ты совсем спятила!
В ответ снова прозвучал смешок.
— По-моему, это ты что-то путаешь. Спятивший тут — ты.
— Вали отсюда, чёрт тебя дери!
— А ты представь: Ральфа не найдут, тебя отпустят домой — и ты опять набросишься на свою мать. Вот это было бы пострашнее того фильма.
В нём лопнула последняя удерживавшая нить. Он вскочил, осознав это лишь тогда, когда уже стоял на ногах. Двумя длинными прыжками метнулся к проёму и со всей силы впечатался в шкаф, который угрожающе качнулся.
— Тупая корова! — заорал он. — Если сейчас же не уберёшься, я свалю этот чёртов шкаф — и тогда берегись! Я покажу тебе, что бывает, когда у спятившего психа темнеет в глазах!
Он яростно заколотил связанными руками по шкафу.
— Я тогда вообще ничего не соображал! А что случилось с Ральфом, не знает никто! До твоей тупой башки это доходит?!
— Эй, что там происходит? — вмешался кто-то снаружи.
Тим решил, что узнал голос Себастьяна.
— Я просто хотела с ним немножко поговорить, — захныкала Юлия вдруг по-детски капризным голосом. — А он совсем слетел с катушек и начал кидаться на шкаф. Хорошо ещё, что вы его заперли. Реально конченый психопат.
— Вот именно. Иди спать. Лукас тебя сменит. Следующие два часа он проследит, чтобы наш психопат сидел там, где ему положено.
Тим развернулся, привалился спиной к шкафу и медленно сполз на пол. Снаружи ещё какое-то время переговаривались вполголоса, что-то бормотали, а потом всё стихло.
Тим сидел и долго смотрел в зловонную темноту.
Когда спустя, казалось, целую вечность он услышал, что по ту сторону шкафа кто-то плачет, он уткнулся лицом в связанные ладони и беззвучно заплакал вместе с Леной.
ГЛАВА 30.
Тим не сразу понял, что его разбудило. Лишь когда последние клочья свинцового сна осыпались, всё встало на свои места. Вонючая каморка, шкаф… Так вот в чём дело. Они отодвинули шкаф.
Едкий запах нечистот вновь ударил в нос, и к горлу подступила тошнота.
— Давай, вставай. Скоро выдвигаемся.
Голос Себастьяна Тим узнал ещё прежде, чем глаза привыкли к резкому свету.
Ночью он, должно быть, так и завалился набок там, где сидел, и уснул. Подняться со связанными руками оказалось нелегко. Всё тело ломило — и немудрено: несколько часов на смердящем полу, в невообразимо скрюченной позе.
Но всё-таки он встал. Неуклюже протиснулся мимо Себастьяна и вышел в основное помещение хижины. Почти все ещё спали. Бодрствовали только Денис и Фабиан. Прямо поперёк
