бы оказаться подальше от этого типа.
Виттшорек наклонился к ней и мягко удержал за плечи. Снова что-то сказал — голос его звучал спокойно. Несмотря на панику, она заставила себя сосредоточиться на словах.
— Тихо, — произнёс он. — Тихо, Даниэла. Всё хорошо. Всё кончилось. С вашим сыном тоже всё в порядке. Вам больше нечего бояться.
Лукас!
— Где мой ребёнок?! — закричала она ему в лицо. — Что вы с ним сделали, сволочи?!
— Ваш сын здесь, в коридоре. Фрау Венглер присматривает за ним.
Фрау Венглер присматривает за ним?
Даниэла ничего не понимала. Она посмотрела мимо Виттшорека. Больничная палата. С единственной кроватью — её кроватью.
Опять?
— Где я? И что вы тут делаете, вы… —
Он улыбнулся. В самом деле. Он улыбался ей, и это была совсем не та глумливая, злобная усмешка, какую она привыкла видеть у Роберта.
Роберт. Она инстинктивно коснулась щеки — к ней было прикреплено что-то мягкое. Должно быть, марлевая повязка.
— Вы находитесь в Мюнхенской университетской клинике, где проспали больше двадцати часов под медикаментозной поддержкой. После всего, что вы пережили, это было совершенно необходимо.
— Но вы же…
Виттшорек покачал головой и кивнул куда-то за неё. Она нехотя обернулась — и окончательно перестала что-либо понимать. По другую сторону кровати сидел старший комиссар Гроэ и тоже улыбался ей.
Я ни разу не видела, чтобы этот человек улыбался.
— Всё действительно в порядке, фрау Рандштатт, — сказал он. — Мы… мы и правда на стороне добра. Оба.
Она по-прежнему растерянно смотрела на него:
— Где мой сын?
Виттшорек поднялся и направился к двери. Секундой позже Лукас влетел в палату с криком «Мама! Мама!» и бросился на неё, едва не повалив.
— Эй, полегче, молодой человек! Маму нужно немножко поберечь, — сказал Гроэ и снова — снова! — улыбнулся.
Даниэла подтянула маленькое тело повыше и стала целовать его — снова и снова. Она не могла остановиться: обнимать, вдыхать запах, чувствовать этого крохотного человека. Никто ей не мешал.
Наконец она чуть отстранила его, чтобы заглянуть в лицо, и спросила:
— Как ты, сынок? У тебя всё хорошо?
Он просиял.
— Да, мама! Тётя Рози сказала, что если я захочу, то могу называть её бабушкой Рози. Можно?
Даниэла рассмеялась, но тут же вздрогнула от резкой боли в правой щеке. Лукас посмотрел на неё и ухмыльнулся:
— Ты смешно выглядишь, мама.
— Да? Ну, я тут немножко поранила щёку.
— Нет, я не про это, — лукаво возразил он. — Я про твой синяк под глазом.
Она испуганно взглянула на Гроэ — тот с усмешкой кивнул.
Даниэла легонько шлёпнула Лукаса и сказала:
— А ну, беги и приведи мне бабушку Рози.
— Думаешь, бабушка Рози где-то далеко? Я давно уже тут, деточка, — раздался знакомый голос от двери.
Даниэла подняла голову, ощутила боль и увидела Рози, идущую к ней.
Они обнялись молча. Потом Рози тихо прошептала:
— Ты можешь им доверять, деточка. История совершенно безумная, но эти комиссары и вправду нас вытащили.
Она звонко чмокнула Даниэлу в лоб и повернулась к Лукасу:
— А теперь пойдём-ка с бабушкой Рози обратно в коридор. Маме ещё нужно поговорить с этими добрыми полицейскими.
Когда они снова остались одни, Виттшорек и Гроэ сели рядом друг с другом у кровати Даниэлы.
— Хм… как вы думаете, вы уже готовы услышать всю историю?
Она кивнула:
— Что с Робертом и этим Гансом? Они мертвы?
Полицейские коротко переглянулись. Потом Виттшорек глубоко вздохнул.
— Да. Оба мертвы. Ганс убил сына профессора Хааса. Он стоял прямо рядом с вами, и были все основания полагать, что он причинит вред и вам. Коллеге Гроэ пришлось его застрелить.
Даниэла замерла.
— Я ужасно его боялась, но… мне почему-то кажется, что он бы не тронул меня.
— Я не мог пойти на такой риск, — сказал Гроэ.
Перед глазами Даниэлы снова возникла та жуткая сцена — мёртвые глаза, глухой удар головы об пол. Она усилием воли отогнала видение.
— А что с остальными?
— Хааса и его сообщников мы арестовали. Одного того, что он рассказал нам там, внизу, достаточно, чтобы надолго изолировать их от общества.
— А что вы выясн… — Она запнулась. — Этот белый шум. То есть… что вы знаете о Дан… — обо мне?
Он молча взял газетную страницу с прикроватного столика и положил перед ней на одеяло.
— Начнём с этого.
Два нечётких чёрно-белых фото — Лукас и она. Над ними заголовок: «Мать и сын пропали без вести».
Даниэла перевела взгляд с Виттшорека на Гроэ и принялась читать. В статье говорилось, что хозяйка квартиры обеспокоилась, не увидев Даниэлу и Лукаса Рандштатт в течение нескольких дней. Обычно они сталкивались ежедневно. Она вызвала полицию, которая выяснила у работодателя фрау Рандштатт — в администрации фирмы «CerebMed», — что сотрудница уже несколько дней не появлялась на рабочем месте.
Даниэла Рандштатт не была замужем. С отцом мальчика она рассталась три года назад. Он жил где-то за границей и был недоступен для связи.
Население просили оказать содействие в поисках.
Она сложила газету и положила обратно на столик.
— Я не помню отца Лукаса. Знаю, что кто-то был, но… — Она провела рукой по глазам и, обращаясь к Виттшореку, сказала: — Расскажите мне, пожалуйста, что вы знаете.
— Хорошо, — начал он. — Чего вы до сих пор не знаете — так это того, что я на самом деле работаю в Земельном управлении уголовной полиции, а не в регенсбургской полиции.
Чуть больше года назад Федеральная разведывательная служба сообщила нам, что мюнхенская фирма «CerebMed» пытается наладить контакт с несколькими иностранными спецслужбами. Дело было чрезвычайно серьёзным: «CerebMed» предлагала некую революционную технологию манипулирования личностью. По данным BND, как минимум две восточноевропейские страны проявили интерес — и необходимо было действовать.
В обычных обстоятельствах я бы никогда не оказался причастен к этому делу, но по стечению обстоятельств я знал сына владельца фирмы — Роберта Хааса — ещё по мюнхенскому интернату.
Мы давно потеряли друг друга из виду, и однажды вечером я — разумеется, совершенно случайно — встретил его в клубе в центре города. Мы обмыли встречу изрядным количеством алкоголя, и в какой-то момент он проболтался, что, конечно, вошёл в отцовскую фирму, но вынашивает куда более масштабные
