планы, чем его старик.
А я в ответ доверительно сообщил ему, что в полиции зарабатываю неплохо, но попал в серьёзные неприятности — проигрался в пух и прах. Он поинтересовался, где я служу, а поскольку я хорошо знал нескольких коллег в Регенсбурге и нам было известно, что Хаас-старший располагает отличными связями в самых верхах мюнхенской полиции, я назвал ему именно Регенсбург.
Ну и перед расставанием Роберт спросил, не заинтересует ли меня подработка — чтобы расплатиться с долгами. Я для вида поколебался, но принципиального отказа не дал.
Виттшорек слегка наклонил голову набок:
— Вы ещё держитесь? Или устали — рассказать потом?
— Ни в коем случае, — запротестовала Даниэла. — Продолжайте.
— Хорошо. Прошло всего два дня, и Роберт позвонил — обдумала ли я его предложение. Мы встретились, и этот Ганс уже был при нём. Тот оказался крайне немногословен — задал мне лишь несколько вопросов. К тому времени мне уже создали соответствующую легенду, и я выдал им о себе ровно то, что они должны были узнать.
Роберт проявил трогательное участие, когда я наконец признался, что мне срочно нужны пятьдесят тысяч евро.
«Отработаешь как-нибудь потом», — бросил он.
А через несколько месяцев рассказал мне о революционной нейрохирургической технике, которую разработал его отец. Его буквально понесло — он расписывал её в красках и выбалтывал всё больше подробностей.
— Но почему вы тогда ничего не предприняли? — перебила его Даниэла. — Ведь можно было предотвратить столько ужасного!
— К сожалению, это было крайне затруднительно. Когда идёшь против такого человека, как Герхард Хаас, не имея абсолютно неопровержимых доказательств, рискуешь карьерой. В Мюнхене мы практически ничего не могли сделать: даже осторожные запросы насчёт «CerebMed», направленные мюнхенским коллегам, немедленно объявлялись делом особой важности — а потом благополучно замалчивались. К Хаасу было не подступиться.
Но восемь дней назад Роберт позвонил мне: его отец хотел срочно поговорить со мной лично. Такой чести мне ещё не оказывали, и я уже надеялся наконец-то заглянуть за кулисы.
Разумеется, этого не случилось. Однако профессор Хаас без обиняков дал мне понять, чего от меня ожидает. Оказалось, в нескольких городах у него были врачи-сообщники. В том числе и в Регенсбурге.
— Доктор Олаф Кусс? — спросила Даниэла, и Виттшорек удивлённо посмотрел на неё. — Откуда вы знаете?
— Была запись в мо… — в ежедневнике Сибиллы Аурих.
На мгновение все замолчали. Потом Даниэла сказала:
— Пожалуйста, продолжайте.
— Хаас объяснил, что речь идёт о первом масштабном испытании его метода лечения расстройств личности. При этом он признал, что эксперименты не разрешены — метод ещё не был допущен для испытаний на людях, — но, конечно же, никто якобы не пострадает всерьёз. Ему требовалась моя помощь, чтобы гарантировать, что его подопытная не столкнётся с проблемами с полицией.
В качестве благодарности он обещал помочь мне с раскрытием одного дела о похищении. Косвенно он признал, что его люди «уговорили» Сибиллу Аурих стать подопытной — после тщательного обследования доктором Куссом она оказалась идеальной кандидатурой. Это самое «уговаривание» и было похищением женщины, о чём я вскоре узнал от Оливера, у которого это дело лежало на столе.
Виттшорек вздохнул.
— Разумеется, я бы с величайшим удовольствием арестовал этого мерзавца на месте — но без доказательств? У нас не было ничего, кроме его намёков. Мы не знали ни где находится Сибилла Аурих, ни что именно Хаас собирается с ней делать.
Он мрачно уставился на свои руки.
— Возможно, мы могли бы многое предотвратить, если бы вмешались сразу. А возможно, стало бы ещё хуже. Я не знаю.
Он снова посмотрел на неё, и Даниэла увидела, как мучительно терзают его эти мысли.
— Когда вы внезапно появились, фрау Рандштатт, я начал понимать, на что способен этот профессор Хаас.
— Но почему вы меня не предупредили?
— Вы бы перестали выглядеть естественно. Мы опасались, что они причинят вам вред.
Даниэла уставилась на одеяло. Она понимала: он, скорее всего, прав.
— А что за история с клиникой в Регенсбурге? С тем подвалом, где я… очнулась?
Виттшорек кивнул.
— К счастью, двое сотрудников Хааса дали исчерпывающие показания — чтобы спасти собственную шкуру. Так что мы знаем пока не всё, но уже многое.
Про регенсбургскую клинику я объясню через минуту. Но сначала — как вы вообще оказались втянуты в эту историю.
По всей видимости, вы нередко брали сына с собой в офис после обеда, потому что вам не с кем было его оставить.
Он вопросительно взглянул на Даниэлу, и где-то в глубине её сознания мелькнуло серое, расплывчатое воспоминание.
Она кивнула:
— Думаю, это правда.
— Однажды днём, в начале прошлой недели, Лукас, судя по всему, отправился на разведку. Дверь в подвал оказалась незапертой — Роберт Хаас незадолго до того плохо закрыл её. Лукас спустился вниз, побродил немного… Никто не знает, видел ли он что-нибудь на самом деле, но камера наблюдения его зафиксировала.
У вас как раз заканчивался рабочий день, когда кто-то просмотрел запись. Профессор немедленно отправил за мальчиком Ганса, а поскольку никто не знал, успел ли Лукас рассказать вам о подвальном этаже, — похитили заодно и вас.
Даниэла снова увидела эту картину. Рука с синей татуировкой, втаскивающая ребёнка в машину…
— Я думала, это был сон. Как я могла это помнить?
— В этом-то и загвоздка, которой Хаас не предвидел, — подхватил Виттшорек. — Чтобы вы — как так называемый реципиент — не получили таких же повреждений мозга, как доноры, ему приходилось формировать новые нейронные связи в вашем мозге гораздо осторожнее. Это, во-первых, приводит к тому, что имплантированные воспоминания обладают лишь качеством кратковременной памяти и через несколько дней начинают всё больше тускнеть — если их не обновлять.
А кроме того, по всей видимости, невозможно подавить чувства и воспоминания такой выдающейся интенсивности, как те, что связывают мать с её ребёнком. Они просто слишком сильны.
Мой мальчик… У вас нет сына… Мой Лукас… У вас никогда не было ребёнка…
— Так вот, Хаас уже несколько недель хранил «шаблон памяти» Сибиллы Аурих в «Синапсии». Ему не хватало лишь того, кому его можно было наложить. А когда он решил, что от вас всё равно нужно избавиться, — предпочёл убить двух зайцев одним ударом.
Хаас заранее сознательно подбирал доноров из разных городов — чтобы никто не смог опознать истинную
