вот людям ученым дело другое». Он и не знал, как дорого стоит его душа. Что сказать тебе? Видел я во время войны столько, сколько за всю свою жизнь, конечно, не насмотрел и не пережил. Стал словно другим человеком. И в этой войне я понял, как люблю тебя. Помнишь, ты мне иногда говорила: «Вася, ты не любишь меня». Ну вот, здесь-то я понял, проверяя себя там, где не живут иллюзии и ложные чувства, что моя любовь к тебе самое большое в жизни, да, что – самое большое в жизни – понял, что ты для меня дороже самой жизни. Вот ты это запомни, любовь моя, и знай эту мою любовь, не забывай ее никогда. Видел я много людских страданий, эта война безмерно жестока, фашисты воюют не только против мужчин, но и женщины, дети, старики – все выносят страшные, безжалостные удары. Видел я сожженные города, села, видел столько, что порой удивляюсь, куда это все входит, как вместилось в меня. Я верю, что мы с тобой увидимся, тогда все расскажу тебе, что видел и что пережил.
Ну вот, моя родная, помни, что всегда и всюду, в поле, в лесу, в дороге, в самые жаркие минуты и в тихие дни я думаю неустанно о тебе и твердо верю, что мы с тобой будем вместе до конца нашей жизни, легкой ли, тяжелой ли будет она.
Целую тебя крепко, моя дорогая и любимая, твой Вася.
Поцелуй ребят.
Пиши мне в Москву, а если будет трудно, пиши в редакцию «Красной звезды».
42
Губер – Гроссману 30 октября [1941, Чистополь]
30. X
Васенька! Солнышко мое! Получила письма от тебя через Гехта, Анисимову[456], но на душе не стало светлее. Очень хочется видеть тебя, хотя один день. Очень беспокоюсь о тебе. Вчера узнала, что приехал Мугуев[457]. Ловила целый день. Вечером увидела. Рассказывал он о тебе, сказал, что ты с «Красной звездой» в Куйбышеве. Как завидую я Мугуевой – муж ее уже второй раз здесь. Обещает Мугуев передать тебе письмо. Так много хочется тебе сказать, а начинаешь писать, и на бумаге ничего не выходит.
Здесь сейчас много писательского народу. Много отсюда едет в другие места. Из твоих товарищей здесь Гехт и Мунблит. Денег, конечно, я через Управление авторских прав не получила. Почему, не знаю. Были у них списки от 11 октября, меня там не было. А сейчас Хесин[458] уехал в Ташкент. Я же гибну без денег. Отказываю себе в самом необходимом, и ничего не выходит. Комната, дрова, столовая съедают все. Должна жене Мунблита 60 руб. и 50 р. Письменной[459] и не могу отдать. Федя живет со мной – ходит только обедать в Литфонд. Миша все живет в общежитии. Миша сейчас болен, лежит в изоляторе – вчера была очень высокая температура – сегодня нормальная. Он очень тяжело работал – три дня таскал с пристани в холод, дождь посылки, хотел заработать и, как видно, простудился. Вообще он стал совсем большим, хорошим мальчиком. Слышу о нем отовсюду только хорошее. Много он помогает мне. Например, я работала в колхозе за 30 килом. 18 дней, он за это время получил ордер мне на комнату, перенес все вещи, расставил, привел комнату в порядок. Носит муку с мельницы. Взять не могу ее – мала комната, хотя стоит 70 руб. в месяц.
43
Губер – Гроссману 31 октября [1941, Чистополь]
31. X
Васенька, родной мой! Если бы ты знал, как хотела я прочесть хотя один номер «Красной звезды» с твоими корреспонденциями, но здесь найти не могла. Может быть, ты сможешь как-нибудь из редакции прислать мне. Сегодня рано утром приходил Ковалевский, он приехал за посылками и сегодня уезжает в Казань. Его я попросила узнать там у Хесина, что с деньгами, и дала ему доверенность получить деньги. Между прочим, денег, что заняла еще летом его жена, не отдал мне. Федя болен, лежит у меня – сегодня у него 38°. Миша болен – лежит в интернате. У Феди, наверное, грипп. Здесь очень плохая местность – малярия, и постоянно болеют воспалением легких. Что-то и я сдала после последней работы в колхозе. Очень тяжело там было – приходилось таскать тяжести не под силу.
Худею так, что самой стает страшно. Может быть, это и не от внутреннего недуга, а погано на душе. Васенька, любимый мой, неужели ничего нельзя сделать, чтобы повидаться до конца навигации. Мне хочется верить, что скоро увижу тебя. 12 октября было шестилетие наше (я в этот день была в колхозе, писала тебе большое письмо – хотела его послать сегодня, да не нашла, куда засунула). 18-го было мое рождение. Выпила с хозяином квартиры пол-литра – видеть никого не хотела, было тяжело на душе. Новой квартирой своей я недовольна – трое маленьких детей 9 мес., 3 года и 4 г., которые все время голосят.
Ты пишешь держать связь с Литфондом, а это такие сволочи. Жены, у которых здесь мужья, а теперь таких много, пользуются здешними благами, – например, керосин они получают по списку для творческой работы мужей; например, Асеев, у которого есть электричество, чего нет у остальных, получает керосин для творчества, а жена Твардовского[460] просила хотя пол-литра ночью подогревать ребенку молоко – ей отказали, т. к. нет у нее здесь мужа, и все так. Противно – просто нет сил.
Васенька, хороший мой! Приезжай!
Целую крепко,
Люся.
Федя просит целовать тебя.
Новый мой адрес: Октябрьская, д. 16.
44
Губер – Гроссману [Октябрь – ноябрь 1941, Чистополь]
Дорогой Васенька!
Едет Тамара Владимировна[461] в Москву, и я хочу передать с ней несколько слов тебе. Может быть, ты ее увидишь, и она расскажет, как живем мы здесь. Сейчас я не приложу ума, как достать дров, керосину. Холодно, дождь, хозяева расчитывают на жильцов в отношении дров, а где их достать? Вероятно, придется ехать заготавливать. Нужно платить за ребят в Литфонд, а денег, дай бог, хватило бы на жизнь мне. Словом, невесело. А идет холод, зима. Миша в драповом пальто, хорошо, что хоть ноги его обуты – я ему купила на толкучке сапоги, да, когда приехали, купила я шерсти – вяжу носки, варежки. Беспокоит Женни Генриховна, что сидит она без денег. Мне не хотелось писать тебе всего этого, да тяжело очень. Пугает зима, оторванность от Москвы с окончанием навигации. Дует такой ледяной ветер все время, пальто драповое я не взяла, меховое одеть – идет дождь, а в летнем продувает насквозь.
Будь, Васенька, здоров, прости.
