Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 191
1900 год
2 мая.
Вчера обедал с нами кн. Ухтомский («Спб. ведомости»). Он недавно вернулся из Парижа, где виделся с Рачковским, нашим политическим агентом. Рачковский ему говорил, что опять наступают тревожные времена, что русские нигилисты всех партий съезжались на юге, затем был их общий съезд в Женеве. Все партии сплотились, решено у них действовать совместно, перейти с пассивного образа действий на активный, вновь начинать убийства, что назначение Сипягина им не в руку. Затем сказал Рачковский, что в Петербурге мало доверяют его донесениям, а что положение теперь очень серьезное.
3 мая.
Был Грингмут. Он виделся в Москве с Сипягиным, советовал ему высказать свою программу, говорил ему, что направление его в Петербурге известно, но в провинции нет, и что поэтому в России продолжается то же, что было при Горемыкине. На это Сипягин отвечал, что никакой программы своей не публикует, что будет работать, будет стараться сделать пользу России, но если не удастся, то без программы стыдно не будет, а если с программой, да ее не выдержать, тогда уж совсем стыдно.
Воскресный базар.
6 мая.
Многих поразит одна из наград по случаю дня рождения царя — это назначение Бобрикова членом Гос. совета с оставлением его в занимаемых им должностях. Это назначение показывает, что царь доволен его образом действий в Финляндии. Думаю, что Плеве этим не будет доволен, так как из его слов после его приезда из Финляндии я поняла, что ему не правится образ действий Бобрикова в Финляндии. Плеве говорил, что следовало бы Бобрикову «надеть перчатки», так как он слишком резко там действует. Петербургскому митрополиту Антонию пожалован рескрипт и бриллиантовый крест на митру за то, что благолепно служит.
14 мая.
Был Бобриков. Сказал, что свою политику в Финляндии — твердую, без уступок финнам — он не изменит. Про финнов он привел такой пример, как с ними приходится действовать. Теперь вводятся в Финляндии новые почтовые марки, которые будут стоить на ½ пенни дороже, чем прежде. Финны выразили несогласие за эти марки. На это Бобриков им сказал, что если они не согласятся на марки, то им придется переменить их денежную монету на русскую. Такого возражения они не ожидали и волей-неволей успокоились насчет новых марок. Еще Бобриков сказал, что и ему, и финнам было бы тяжелее, если бы он, предпринимая и преследуя все свои задачи, при этом маскировал бы свои чувства к ним и был бы с ними коварно любезен. Система Бобрикова — вежливое, но холодное к ним отношение и преследование намеченной им цели без всякого уклонения.
15 мая.
Вчера долго у меня сидел А. И. Пантелеев. Говорил он про Сипягина, что он так наелся и напился в Москве, что до сих пор болен. Доклады Зволянского и Зуева происходят в присутствии Мирского. С Сипягиным Святополк-Мирский на «ты», Зволянский и Мирский — тоже. Все зовут его «Пепка», и во время доклада только и слышно это слово — «Пепка». В прошлый четверг было заседание в Гос. совете насчет фиксации земского обложения. Сипягин так глупо и плохо говорил, что Плеве дипломатично удалил всю молодежь, чтобы его не осмеяли. Верховский ловко оппонировал, но в конце концов все министры, кроме Лобко, подали за Сипягина, а все члены Гос. совета с Лобко — против него.
20 мая.
Вчера Арсеньев очень интересно рассказывал, какие были мотивы, побудившие Льва Толстого сделаться отступником православной церкви. Толстой, уже после своего сочинения «Война и мир», задумал раньше всего сделаться монахом, поехал к тульскому архиерею Никандру (который это и рассказал Арсеньеву). Никандр отговорил Толстого, сказав ему про его семью, что наша религия требует, что если муж идет в монахи, то и жена должна быть тоже в монастыре. Так как жена Толстого этого желания никогда не имела, то граф свою мысль оставил. Затем вторично он явился к архиерею Никандру с мыслью, что все свое имение он желает раздать нищим, при этом привел текст из Евангелия и сказал, что сделает это, чтобы быть «совершенным», как указал Иисус Христос. Никандр на это ему сказал, что, отдав все свое имение, он все-таки не будет «совершенен», так как все люди грешны. Таким образом, Никандр опять отговорил Толстого.
После этого Толстой поселился в Москве. В низу его дома жил раскольник, не приемлющий священства. У этого раскольника родился сын, который вскоре умер. Он его не крестил и похоронил в погребе, за что отсидел две недели под арестом. Старшего сына этого раскольника взяли в солдаты. Отец приказал сыну присягу не принимать. Сын приказание отца исполнил, отказался присягать, и был за это наказан — два года провел в арестантских ротах. Вот эти два разговора с архиереем и затем оба случая с раскольником так подействовали на Толстого, что поколебали его веру в православную церковь, которая совсем по-евангельски не учит и не действует.
21 мая.
Рассказывал Арсеньев о Толстом. Типично, как Толстой, встретив Арсеньева в глубокой печали после смерти его жены, высказал ему утешение, начав с того, что чем люди развитее, тем они легче переносят горе. Затем Толстой спросил Арсеньева, знает ли он рассказ про индийскую царицу, которая потеряла единственного сына, как она была печальна, как просила Будду, чтобы он ее утешил. Будда ей сказал, чтобы она отыскала такую семью, в которой никогда дети не умирали, тогда она утешится. Искала царица долго, но такой семьи не нашла; сказала это Будде, который ей ответил:
«Ты видишь, что у всех есть горе. Утешайся тем, что нет такого человека, у которого горя не было бы». Арсеньев говорит, что эти слова Толстого не только его не успокоили, но еще больше расстроили.
23 мая.
Вчера Клейгельс, говоря с Е. В. про теперешнее положение общества, признался, что есть много тревожных симптомов, что Рачковский не преувеличивает, но что меры принимаются. Уже давно, по его словам, проявились тревожные симптомы, которые очень озабочивают властей, но про все это приходится скрывать, а показывать спокойный вид. Сказал он, что в этом году накануне 1 марта шла у полиции страшная работа — истребить все прокламации, которые были присланы сюда массами.
24 мая.
Говорили сегодня за завтраком о последних causes celebres[79] — делах Болдыревой, Скитских, Коноваловой и др. При этом Дейтрих рассказал два-три дела, которые в печать не проникли, так как было запрещено о них писать. Одно из них ужасно безобразно. Случилось это в Ярославле с одним архимандритом, к которому часто являлась одна дама. Однажды с этой дамой он так поссорился, что между ними завязалась драка. Архимандрит лежал в постели, дама села на него и его била. Он позвонил келейника, который вместе с ним начал бить эту даму, и так ее избили, что она умерла… Надо было скрыть следы. Решили ее сжечь в печке, стали ее туда втискивать, но сжечь никак не могли. Тогда позвали протодьякона, который дал совет разрубить ее на куски и затем всюду рассовать. Сказано — сделано. Затем начали в разных местах находить куски ее тела. Снаряжено было следствие, и преступление это было открыто. Архимандрита приговорили к каторге в Сибирь. На суде он сознался, что, бывши еще в другом монастыре, он таким же образом убил одну женщину. За последнее время наше духовенство делается из рук вон плохо. Пора Победоносцеву уступить свое место обер-прокурора свежему человеку, который избавил бы Синод от Саблера, про которого людская молва много нехорошего передает.
Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 191
