Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

обрамленная культурой, плодит интуиции, находящие приют в мыслях. Водоразделом, пролегающим между двумя инстанциями высказываний, мне видится способность к молчанию. Или сознательной прекарности, а на ее фоне – спорадичности порождения мысли. Человек может предать течение мысли тишине, погрузив его или в покой, или в повседневность, для которой достаточно ритмичного следования усвоенным правилам. Стоит машине, собирательному образу Атланта, на чьих плечах лежит тяжесть невесомых облаков цифровых воспоминаний, замолчать – она остановится насовсем. Такой, какой была и какой будет до нового запуска извне. Человек же, забавным образом, сам покоится где-то между «извне», что есть в нем самом и трепещет в легком покрове интуиций, чувств, ощущений, собирающихся в умозрительном, и «извне», что лежит перед глазами и даже дальше них. Забавным оттого, что есть в этом внутреннем импульсе нечто трагическое, обращенное к гамартии, к вине перед миром за недосказанность или к чувству персональной неполноты. Все-таки речь, орудующая языком, тоже пишет, как пишет художник, воображая мир, каким он мог быть здесь и сейчас.

Кажется, мир закончится с последним символом, чье происхождение не потревожил шепот интуиции, побуждающей прервать молчание. С символом, что закрывается в мире, вместо того, чтобы открывать.

Часть 2

«Настоящее, открытое через прошлое»

Пролог

В Древней Месопотамии когда-то рукой человека был прочерчен путь, перераставший в Дорогу процессий. Он тянулся почти как тек Евфрат: от Вавилона к Борсиппе – Второму Вавилону. Линия маршрута открывала заканчивающееся и начинающееся, контуры двух разных городов, уподобленных друг другу. Покидая фантазии о будущем, мы возвращаемся в настоящее, плоть и кровь от нас самих – в сам процесс существования, откуда наблюдаем два плана времени, подобия друг друга. Наблюдать будущее всегда приходится из мгновения прошлого, что появляется.

Дорога всегда в некотором смысле пролегает вертикально, перемещая от одного места к другому сквозь градацию моментов, наделяя их иерархией присутствия и появления в нашем опыте движения, отмеряя время. Маршрут интеллектуального странствия может идти горизонтально, сразу представ в общих чертах, сводя в тигле ума две плоскости – небо с землей – и оставляя путь в качестве тонкого рубежа, размывающего все, словно волнение воды фаусина. На карте нашего пути образ предстоящего Вавилона растворяется в контурах Вавилона-двойника, где пересеклись истории сбывшегося и пишут настоящее прямо сейчас. Они оба достаточно явны, чтобы осесть в вотчине воображения, они оба достаточно неопределенны, чтобы разделить эфемерную сущность, выхватываемую из фрагментов сцепленной действительности. Их движение остается только увидеть, приспособившись и, возможно, самим став искусством – техникой, созерцающей и растворяющей смыслы, как растворяются двери, петли которых угрожают обратиться в неподвижный шов.

Искусство и время

Наверняка есть книги, целиком составленные из афоризмов, поговорок и пословиц об искусстве. Эта категория столь общая, что попытка поразмыслить над ней помещает нас внутрь нее, заставляя обратить внимание, сколь тесны узы искусства и культуры в целом. Мы беззвучно вступаем в эстетическую игру, распаляющую азарт осмыслять действительность, вороша хранилище образов в поиске подходящих мерил необъятного. Искусство будто всегда «есть» только как нечто обращенное в объект, который мы можем представить, который удастся описать как предмет разговора, как нечто, что подсвечено языком. Как известно, понятие дано нам и в качестве практики, собирающей под своим крылом плеяду компонентов, определяющих сущность творчества.

Широте понятия созвучны вольные просторы людской природы: полномочия легата искусства часто доставались аллегориям, рожденным из представлений о человеке. Для одних людей искусство обитает в ловко вставленных сентенциях или походах в музеи, для других – в эпиграммах и профильных исследованиях. Может показаться, что определяющим значением при ответе на вопрос о природе искусства наделяется характер человека, скоп склонностей и опыта, откуда проистекают интерес к искусству, вопросу о нем и, собственно, актуальность как структура события, где воплощается данный интерес. Сдвиг вопрошающей интенции, выскальзывающей из ниши сознания к отстоящему на расстоянии вопроса и прикосновения любого рода – от физического до умозрительного – миру, осциллирует между отсутствующим внутри и наличествующим там. Задаться вопросом об искусстве, в конечном счете, можно и с закрытыми глазами, хотя и так велика вероятность разворошить воспоминаний о конкретных примерах сотворенного.

Искусство репрезентирует, оно обладает силой объективировать невидимое. В сущности, так работают образы, воспроизводимые искусством: они обуславливают взаимопроникновение образа и объекта, раскрывая предписания воображения автора, предлагая доступ к миру. В то же время искусство само является реквизитом для воображения, двигательной силой для интуиций и интеллектуальных процессов реципиента. Популярные сейчас упоминания исследований в рамках искусства, на мой взгляд, не совсем справедливы. Процесс творения не построен на строгом изучении, скорее изучение – постижение выразительных средств и их работы ради финального штриха. Им будет форма, в которой нечто может явиться. Соответственно, может быть воспринятым посторонними для автора людьми.

Каждый из сценариев встречи с искусством имеет особенность: направленность сознания и внимания на него, волевой штрих субъекта в адрес текста, высказывания или своего досуга, напоминающего о союзе искусства и волнующей красоты. Поиск ответа словно сулит претерпевание влияния искусства одной только силой размышлений о нем. Эффект, негласно сопровождающий шаги сознания, выдает в себе незаурядную примесь в протекающем процессе, возглавленном «Я». Присмотревшись, мы найдем самобытное течение, изначально застывшее как потенция в ожидании актуализации. Своего рода призыв ко «включению». Процесс искусства, наделенного силой воздействовать, вызывая волнение ткани человеческой натуры от легких прикосновений сонма категорий, вьющихся в дыхании заговорившего или длящегося акта искусства. Искусство – не просто предмет или практика, оно – акт творения, длящийся в сотворенном. Акт пребывания бытия в модусе действительного, что может быть законсервировано и сжато в остове произведения до момента контакта с человеком. Творение всегда, даже рассыпаясь прахом, находится в преддверии взаимодействия с реципиентом, способным воспринять его в данности и в отсутствующей полноте путем различения точек неопределенности или материальных лакун, идентифицируемых как таковые при предположениях о приобретенных дефектах.

Иными словами, путь к суждению о природе искусства пролегает через калейдоскоп перебираемых образов и через их эффект, резонирующий с предвкушением посредством воспоминаний, которые реконструируют событие контакта. Реконструируют, потому как первый контакт – это само творение автором. Восприятие несет в себе двойную активную силу, сплетающую исходящее упорядочивающее генеративное усилие с входящим упорядоченным генеративным потенциалом. В действительности, за конструкцией суждения, предполагающего упор на интеллектуальную операцию по формулированию итогов рецепции, лежит тень явления, сообразующегося со способностью воспринимать. Последнее согласуется с общим контекстом, берущим начало с внешних признаков, намечаемых даже в образе, и внутренних свойств, также устанавливающих корреляцию со способностью воспринимать как-то. Кроме