Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

духе Куайна[7], о проблеме отсутствия смысла для реципиента или неполноты его охвата в разрезе контакта с другой культурной матрицей. Что не избавляет целиком и полностью от смысла как постулируемого действием содержания. В то время как код, в том виде, в котором я о нем рассуждаю, будет актом не столько творчества, сколько производства символического пространства, создающим фантом пустоты, позже занимаемой визуальным. Условного черного фона, перед которым проливается зеленая пульсация кода и который является иллюзией отсутствия, ведь он скрывает постоянное присутствие другого кода.

На мой взгляд, в рамках данного лейтмотива, а именно – повелительного наклонения виртуального и машинного, мы приходим к образу ограниченности человеческого мышления и воображения. Фантазия о прогрессе – не экспансия людского познания, а циркуляция в гомогенной среде для идей. К примеру, в «Бегущем по лезвию», особенно во второй части, мы знакомимся с новым главой корпорации «Тайрелл», поданным в амплуа визионера, главного ума корпорации. Его царственная фигура, спроектированная из окружающего интерьера и отношения других персонажей к нему, тем не менее несет в себе воображение ребенка, мыслящего обобщениями, оперирующего клише и правильными с позиции жанра формулировками, маскирующими скудность провидческого дарования. Его визионерская фантазия – репликант как человек, со способностью к деторождению и со скромными аллюзиями к ветхозаветным мотивам. Словно продукт на основе двухстрочного пересказа Книги Бытия, чье воплощение он видит в набившей оскомину форме уподобления Богу через создание жизни, создающей жизни. Ясно, что такой ход сделан с оглядкой на зрителя, с целью произвести искомое впечатление на предельно широкую аудиторию. Однако в разрезе приведенных примеров и при движении вглубь жанра перед нами довольно часто предстает установление поверхностных связей первого уровня и удовлетворенность этой поверхностностью. В сущности, без стимула в лице экономики и машины герой (прежде всего второстепенный, создающий фон) едва ли может представить что-то сложное. Его удерживают как рамки жанра, так и символические рамки знаков, положенных в городе будущего.

Господство знаков – это господство потенциального смысла. Бесспорно, знаки означают и имеют принадлежность системе, даже если радикализировать ее образ до игры детского воображения. В отличие от крайних фантазий, рассеянных скорее по краям культуры, где их крайность может продлить основную плоскость, мы имеем массивы знаков прямо перед глазами, в стремящихся к сдержанным и устойчивым порядкам символах. Знаки придумываются людьми, относясь в том числе к культурным кодам. Они обустраивают как мир, так и людей в мире, способствуя интеграции в мирскую жизнь, где важно видеть материю в качестве уже или потенциально рукотворной или используемой вещи. Как справедливо полагал Пруст, мы взращиваем в себе чувствительность и восприимчивость к знакам, что делает определенные планы реальности видимыми нам лучше, чем другим.

Радикализированная ситуация, обрисованная в «Матрице», заметная по другим сюжетам вроде «Акиры» или даже «Трудно быть богом», показывает отсутствие присущей развитому обществу вертикальной мобильности. Скорее, люди замкнуты в декорациях. И склонность к материальной герменевтике, то есть к способности интеллектуально развенчивать монолитные структуры окружающих строений, видя потенциальные двери, а не только хоженые пути, отличает уникальных персонажей. Есть в этом штрих, отзывающийся в нашем настоящем, когда представление о свободе действия и выбора подталкивает нас обсуждать видеоигры с точки зрения доступности всех локаций и посещаемости любых зданий, в то время как в жизни мы можем легко смириться с самостоятельно объявленным запретом на посещение публичных пространств или вовсе незаметно для себя элиминировать сотни дверей, ведущих даже не в частные пространства, а в публичные и общественные. Зачастую траектории движения обитателей города будущего, почти как в современной нам действительности, определяются потребностями и знакомыми местами, радушно принимающими гостей, иными словами, ориентированными на прибытие. Ориентация в жанре киберпанка же часто и особенно явно задается коммуникационным дизайном, направляющим при помощи универсального языка для людей – изображения.

Вопреки воинствующему напору Деррида на логоцентризм, корни манифестируемой им модели мира пронзают почву Логоса. Он пишет, продлевая срок жизни речи. Мир, данный как текст, существует в измерении литературы, где лежит гарантия бессмертия культуры с цивилизацией. Бесконечность текста защищает его от полного уничтожения, тем самым оберегая и социальное. Модус существования гиперархива в виде музеев и библиотек, на мой взгляд, все же не эксплицирует логику, заложенную в формулу «мир как текст», в первозданной форме. Такие формы гиперархива овеществляют текст, маркируют его присутствие и с его помощью присутствие в бытии. Тем самым упрощая одну из самых сложных задач для читателя – переключение на реальность текста, вписываемого в действительность или соотносимого с ней в процессе чтения. Мы представляем прочитанное. Рисуем и изображаем в представлении. Со слабостью абстрактного мышления, с неразвитостью способности единовременно удерживать множество последовательно прибывающих смыслов и поэтапно разворачивать единую модель текста возникает барьер между широкой массой и высказыванием. Его могут просто не услышать, не удержать в поле внимания. Изображение же наделено серьезным преимуществом: оно сразу выводит перед зрителем все, что положено достаточным. К нему проще и активнее пристают сторонние смыслы, а архаике и мифотворчеству, обитающим в фаусине киберпанка, легче удержать единомоментность всех предтечей представления в одном ансамбле нарисованных деталей. С помощью изображения, соответственно, киберпанку удается соотносить другую темпоральную плоскость со временем актуального, синхронизируя их согласно своим установкам. А также обращаясь к реципиенту сразу как явление события, прорезавшегося сквозь ткань материи.

Людям свойственно стремление к порядку, в том числе в бессмысленных ситуациях, где задействуется апофения. Отведение особой роли письменности, способной означать, давать имена и курировать мышление, прокладывая колею, известно издавна. Гераклит видел в Космосе логику алфавита, что находило отражение в его манере письма. Логику, что намечала особую силу языка оформлять, конкретизировать и приводить к гармонии. Христианство и отколовшиеся от него мистические, эзотерические учения предлагали рассматривать мир как след Божественного слова. Слово, которое возвело мир. Пантеисты и романтики порой писали о мире как тайнописи Природы, наделенной языком и алфавитом, что резонировало с многовековыми поисками праязыка или языка Природы, где едины вещи, слова и сущности. Свою тайнопись обрел и мир киберпанка. Более того, он обзавелся двумя языками: одним, первичным для машины, и вторым, первичным для человека.

Интерлюдия. Гипотеза конца времен – от будущего к прошлому

Чтобы время закончилось, кажется, достаточно, чтобы закончились слова. Останется возвращаться к сказанному, написанному, недоговоренному. Тонкая линия слов тянется вдоль листа бумаги, опаленного солнцем и выгоревшего кружевами сепии. Где-то по воле писца или чернил ей предстоит оборваться, завершившись и стянув сцепленные ряды выведенных букв или иных символов, подразумевающих речь.

Машина выдает символы на протяжении всего существования. Почти как человеческая личность,