Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

образом, отсылает нас к событию, где люди исполняют определенные роли, воспроизводящие традиции, лишенные иного материального обоснования. А природа – к самой себе в искусственно заданных границах физической реальности. То, что гипотетически могло произойти впервые по воле случая, человеком сообразуется со сконструированным каноном, образцом.

В конечном счете, все перечисленные явления находят своего реципиента, конвенциональное признание, выделяющее их из числа подобных феноменов. Примечательно, что объекты природы и памятники древности часто воплощают образ древности, не нуждающейся в наблюдателе. Они безымянны и все же получают имена, они просто есть и существуют, сюрреалистично неся на себе печать существования, так как они уже есть, но все же становясь сверхреальными в момент различения взглядом наблюдателя, превращающего их в объект, изъятый из цельной реальности и наделяемый именем. Акт принятия в культуру – еще и акт присвоения, ассимиляции, что задает новый способ присутствия, внедряя в новую среду существования, и включает в новую матрицу значений, обособляя от безымянного мира. От мира неопределенностей, текучести, порой судьбоносной для людей. Тем не менее процессуальная природа явленности у произведения искусства глубинно сопряжена с самой природой бытия. Оно становится, становление распространяется и на любое вычленяемое из мира произведение, подверженное следствиям длящегося явления.

Искусство резонирует с духом эпохи. И отсюда получает исток для более широкого обоснования, нежели миметический подход, побуждающий усматривать в произведениях искусства фрагментарные ипостаси Природы, собирающиеся в ее зеркальное отражение и в модель для ее понимания. Творчеству доступна переработка самого себя или рефлексия о себе. Часть из обозначенных сценариев по артикуляции искусства и художественной ценности построена на рецепции старины и древности. Всплеск наибольшей активности в направлении взора на прошлое – атрибут XIX, XX и XXI вв., занятых осмыслением прошлого, интеллектуальной и материальной археологией, продуцирующих знание об истоках. Картины, изысканные украшения, кинжалы с саркофагами и статуи когда-то были вписаны в быт современников, располагаясь в домах, соборах, на шеях и в мочках ушей, в погребальных гробницах и урнах. Они утрачивают свою прежнюю повседневность, рассматриваемую ныне как исключительность, будучи транспонированными в новую.

Новая повседневность

Наша новая повседневность, на мой взгляд, обязана появлением развитию городов, где человек вместо возделывания пашней сеет зерна идей, побеги которых вырастают в обличьях инженерных и строительных достижений. Мы обставляем жилища в духе времени, даже при обращении к антиквариату оглядываясь на модные веяния, подсвечивающие былое. Ориентируясь в течениях распространенных способов художественно обустраивать свое жилище, мы прокладываем дорогу между расхожими в современном нам обществе вещами и нуждами, привнося разнообразие диковинками и уплотняя среду технологиями ради комфорта и благоденствия. В городе все стремится к материальной форме, продолжающей его автопоэтический мотив. В нем, как кажется, достаточно быть человеком: быть сверх себя, размыкаясь и пребывая там.

На современной карте мира раскинуто великое множество мест, где осел человек. Драматургия современных поселений сложилась не сразу, хотя и в наши дни на карте можно найти поистине древние города вроде Дамаска, Аргоса или Луксора, чей возраст – не только пыль известняка и крошащейся глины, но и мышление, задаваемое жизненным пространством. Их устройство зачастую уникально и соответствует региональной культуре, хотя вследствие возвышения практической направленности в деятельности людей, ввиду расширения сети торговых отношений, культурного обмена доля отличительных атрибутов городов обособилась в реальности, собирающейся из исторических памятников и воспоминаний. То есть вне утилитарного поля смысла, без реализации исходной функции, заложенной при создании. Современность тяготеет к самобытной архитектонике, и весомое положение здесь отведено моделям городов, восходящих к европейской логике градообразования; как минимум вследствие колониального прошлого многих стран, как максимум – из-за глобализации, пытающейся произвести единую современность, где хотя бы крупнейшие населенные пункты стран сближаются в логике всеобщей модернизации, располагая наиболее динамичными и насыщенными формами общественных отношений.

На переднем плане до момента погружения в быт каждого отдельного города будут обнаруживаться знакомые паттерны взаимодействия и визуального языка, обращенного к туристам, бизнесменам или отстраненным обозревателям карт. Каждый найдет искомое, опираясь на визуальное, обрамленное в вывески и фасады зданий, – все то, что свидетельствует о современности в ключевых для нее параметрах явленности. Стандартный язык требователен, слова организуют тонкие, порой эфемерные смыслы, недоступные для воспроизведения иными медиумами. Кроме того, язык взыскателен и к нашим когнитивным способностям; естественной склонности усваивать грамматику не хватит для стремительного освоения любого языка, имеющего целый эшелон формальностей, которые следует запомнить. Другое дело – то, что достаточно услышать или увидеть, более того, то, что подобно родному языку преследует нас, постоянно подталкивая подмечать его присутствие, постепенно усваивая значение и не обязуя разбираться в сложностях синтаксиса или морфологии. Звук сирены или сигнал, предвещающий закрытие дверей в метрополитене, красный кирпич знака «стоп» или зебра пешеходного перехода. Приведенные индикаторы действий и возможностей сегодня распространены куда шире специфических локаций, носящих периферийный характер, и привязаны к широко используемым практикам, отсылающим к свойствам современности. Эти свойства: открытость и распростертость вовне. История, разветвленная на разные дисциплины, знает о сходствах в организации человеческих взаимоотношений и в формах поведения. Языки, письменность, религии, языческие обычаи, мистические практики, монеты, даже печати – пожалуй, почти во всем есть точки соприкосновения и общие вехи. А влияние упомянутой глобализации, форсируемой торговыми отношениями и культурным обменом, продолжается вне зависимости от изоляционистских наклонностей, проникая даже в замкнутые автократии. Имея в виду вышесказанное, не будем отказываться от европоцентристского взгляда на вехи в истории городов. В нем все равно просматриваются контуры всеобщей действительности.

Античный мир дал первую массовую культуру (эллинистическую), вместе с ней – первые крупные, густонаселенные европейские города, имена которых до сих пор выступают мифологемами, пополняющими запас несомых смыслов. Вряд ли древние греки задумывались о площади города с учетом окрестной агломерации, которая по прошествии веков обзавелась собственными числовыми показателями, установленными урбанистическими дисциплинами. Греческие полисы были густо рассеяны по берегам Средиземного моря и представляли собой самостоятельные гражданские общины, города-государства. Афины заметно выделялись среди них, будучи мощным культурным и политическим центром. Со временем на сцене громко заявил о себе другой город – Рим, оказавшийся в центре внимания на многие века и унаследовавший многие из черт эллинских полисов. Инженерные, градостроительные и прочие культурные достижения эллинов были прилежно усвоены римлянами, заложившими фундамент огромной государственной машины. Римское царство, римская республика, а позже – империя – обладали единством, чего не было у полисов, и олицетворяли прежде всего цельное государство, что отражалось в урбанистической политике. Римская цивилизация активно насаждала принципы выстраивания общественных отношений при покорении новых земель и присоединении территорий. Для распространения некоторых технологий не требовались военные действия, было достаточно эффективности, с которой работал государственный