Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

обрабатываемых материалов. Работа с ними отличалась кропотливостью, на реализацию многообещающих задумок инженеров с архитекторами уходили многие лета, сближая сообщества профессионалов и поставщиков, оживляя экономику и поднимая градус жизни в крупных поселениях, отчего они становились привлекательными для ищущих лучшей доли. Параллельно шло коммунальное движение, вершилась борьба городов, ратующих за собственные права и самоуправление, за власть. Примерно в XVI в. города стали восприниматься как единое целое, более того, как субъект, их морфология усложнилась, активнее представляя интересы жителей и предлагая перспективы для благоденствия на ниве интенсивной торговли и мануфактурной промышленности. Раскинутая черта населенных пунктов являла не только ансамбль плотно размещенных строений вокруг зримых площадей, ратуш, замков феодалов, соборов, прочих органов городской самоорганизации, но и союз символических пространств, взаимодействующих друг с другом, расширяющих возможности как граждан, так и регионов города: промышленных районов, жилых и торговых кварталов, etc. В процессе обновления городского облика исчезали стены, разворачивались тенденции к смешению и переустройству планировок, возрастающую отчетливость и значительность приобретали роли ремесел, производства и торговли.

Необходимость прежней ограничительной и оборонительной функции стены постепенно слабела. Ранее она территориализировала домен города, в дополнение к защите устанавливая черты стабильности и идентичности. Быть за стеной равно быть вне города, быть в ее пределах – значит осознавать присутствие в границах обособленной символической плоскости. Указанная экспансия в итоге преодолела искусственный барьер самотождественности, создавая более сложный принцип гетерогенности, позволявший городу метонимично сохранять в себе самом роль стены, воплощая ее в последовательностях других построек, включая дороги, что окаймляют рубежи этого пространства. Таким образом, пространство раскрепощалось, затрагивая и организацию социальной, профессиональной иерархии. Постепенно в Ренессансе зрело представление об утопическом устройстве и об обществах равных. Наличие искусственных перегородок, допускавших сегментацию пространств, не служило жесткой стратификацией населения в сравнении с предшествующими временами. Порог вхождения на начальные позиции подмастерий, да и просто на роль человека на подхвате был достаточно низок, чтобы снабдить людей правом выбора своей деятельности. Потенциал социальной мобильности накладывался на тенденции по размытию прежних локальных сообществ, организованных по принципу принадлежности к племени, маленькому этносу или деревне, и смена скорее намечала фактор несвободы и ограничения априорным и потому статичным укладом.

Все это уводило прочь из Средневековья и двигало к переменам, давшим почву для закрепления черт, что выкристаллизовывались в мироощущении жителей за период Просвещения и суммируются в концепции модерна. Традиционно к ним относят расширение профессиональных и творческих возможностей субъекта, размытие классовых и социальных границ, рост социальной мобильности, доступность большего числа благ, немыслимых без участия еще большего множества людей и промышленных мощностей. Модерн ведет свою нить сквозь ткани неоднородных сфер человеческой культуры, сквозь зоны городской карты, соединяя их, выступая сцепляющей силой, одновременно разрушая прежнее окружение и приводя разрозненные элементы к новой конституции, к новой системе, где возникает коллективная идентификация и множество. В сущности, города начали воплощать идею консенсуса, снабжая пространством для конфликта и согласования, социального напряжения, представленного в логике плотности взаимоотношений: в дихотомии приватного и публичного за фасадом материально тесной застройки и хитросплетений улиц. Побуждая людей превосходить следствия прежней формы города как лабиринта улочек и переулков, окруженного стенами. Городские агломерации вовлекали в собственный нарратив также старые постройки с памятниками минувшей поры, ассимилируя стремление к Ничто проектной, искусственной сущности, в действительности являющейся акциденцией, обуздывающей материю.

Аккумуляция торговых и политических связей, накопление уникального капитала из знаний и культуры, метафорично представляемые как открытость вовне, позволили городам к XX в. стать точками притяжения всех сфер жизни общества. Изжившее себя равновесие смыслов, артикулированных в городском Умвельте и подчеркивавших доминанту религии, нарушилось, и акцент сместился в сторону политики и экономики, прокладывавших дорогу новым способам контакта с внешним миром. Очень важно учитывать такую тривиальную деталь, как рост населения. Именно увеличение популяции людей дало толчок к формированию новой социокультурной картины, увеличивая объем массы, стоящей за процентами как формой статистической дифференциации населения в контексте всех дискурсов. На мой взгляд, пресловутая идея экономического роста, постулирующая осязаемость развития в возрастании производства и потребления, встречает синонимично простое выражение в новой политической доктрине, лежащей в основании авторитаризма и синонимичных режимов, ориентированных на преумножение сторонников. Детище XX века, тоталитаризм, секулярный эквивалент абсолютной монархии, полностью покоится по внешним признакам на идее многочисленности приверженцев и всеобщей поддержке, благодаря которым он становится не лицом множества, а умом, синекдохой для всего государства. Политическая жизнь вбирает в себя всех как минимум на уровне манифестации, более не располагая громадной группой трудящихся в виде сравнительно инертного фундамента общества. В конце концов, именно люди – носители типажей, и многочисленность – необходимая предпосылка для раскрытия типажа человека толпы или массового общества, чье содержание вплетено в концепцию множества.

Количественное изменение повлекло и качественное, форсируя ценностные сдвиги. Речь не об упадке старины. Хотя данное изменение и приобрело ярлык «кризиса культуры», но, прежде всего, речь о возникновении избытка, обостренного многообразия с присущим ему потенциалом, реализация которого обостряет чувство нехватки и ресентимента по причастности многовековым движущимся силам культуры и политики, а вместе с ними – речь о новой реальности, где стал жить человек и которую ему предстояло осмыслить.

Новизна в образе жизни затронула и присутствие искусства. Тенденция к размыканию прежних статичных констелляций смыслов развилась в наделении художественной ценностью широкого круга практик. Искусство тоже начало раскрепощаться, выходя за пределы изолированных пространств и срываясь с недосягаемых высот элитарного образа жизни. Прерафаэлиты, «Искусства и ремесла», импрессионисты, постимпрессионисты, Венские мастерские, арнуво и югендштиль, Немецкий Веркбунд, декадентство – все течения, составляющие истоки и ядро модернизма в искусстве, продолжали сюжетную линию о человеке, рефлексирующем и испытывающем потребность в массовом производстве красивых и утилитарных предметов. О доступности как об обладании говорить пока еще рано, однако возрастали распространенность и видимость нетипичных предметов, заполняющих вполне обыденные плоскости общественной жизни. Заодно развивалась история о человеке коммуницирующем, узнающем о существовании длинной вереницы различных сообществ и групп людей, за каждым из которых могла стоять специфическая символическая реальность. Доступный для опыта социальный мир растягивался, отодвигая вдаль линию горизонта с неясными, обрисованными в толках землями позади него, и подсекая выступы порогов вхождения. Задавался ли ранее обычный человек вопросами о том, как живут аристократы, как устроены тайные общества или в чем заключается суть коперниканского переворота Канта? Для ответов было недостаточно стать дворянином, поверить в мистику или научиться читать: требовалось стать вхожим в круг знати, обзавестись связями и научиться понимать философские идеи. Требования для проникновения в изолированные измерения смыслов были высокими и зачастую сопрягались или с исходным набором признаков, обеспечивавших соответствие, или с долгим маршрутом, нацеленным на планомерное изменение себя