Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

и наносимым на карту биографии. Модернизация изменила баланс условий, проводя экспликацию и ревизию накопленных идей, служивших топливом для активных и многовекторных действий. Вследствие чего нивелировались сложности и сама процедура приобщения к ареалам смыслов, выглядевших вершинами шпилей, расставленных на равнинах тривиальной действительности. Культура модерна позволила одному человеку стать вхожим в уйму сообществ для собственной идентификации.

Стало значительно проще окружать себя желанным и разнородным, обставлять свой мир, постулируя волнующие смыслы и отношения в рамках связей с предметами, отсылающими к фронтирам труднодоступных пластов социального опыта. За чертой XIX века ситуация продолжила набирать обороты. Все увеличивающийся приток людей в общественную жизнь сочетался с усвоением ими метода контакта с идеями: повышалась грамотность, появлялись новые институции, ответственные за регулирование трансляции идей и ориентированные на самые широкие массы, формировались новые рынки и сообщества. Репродукции, фотографии, многоликая литература, кино, etc. – все поставляет опыт, номинально превосходящий опыт субъекта, и делает результат, выражаемый в представлении или обладании, куда ближе. Что-то серийно заменяет уникальное, снимая сложность охоты за неповторимым либо на поприще торговли, либо на стезе самостоятельного творчества; что-то предлагает подготовленный угол обзора, сообщая опыт, который лично может никогда не выйти пережить. Таким образом, подхлестнутое производственными мощностями культурное потребление породило запрос на насыщенный смыслами мир, где можно обозначить себя для Других, на реальности, доступные здесь и сейчас с универсальным порогом вхождения – платой за него.

Часть из приведенных выше интеллектуальных движений и объединений художников – результат стремительного культурного обмена, оказавшегося на волне экспериментаторского задора XIX в. Задор воплотился в синтезе разнородных дисциплин и в применении гибридных, натурфилософских методологий. Европейское искусство начало путь на авансцену мирового. Многие художники отправлялись за границу для учебы, странствовали и взирали не только на высокое в культуре, но и на обычное с низменным. Для нас наиболее любопытным является становление дизайна, появление мастеров и живописцев, архитекторов и урбанистов, посвятивших себя созданию предметов интерьера, плакатов и рекламных вывесок, жилых домов и целых районов. Техногенная природа, воспеваемая обществом, позволила переоценить зависимые от инженерного дела и техники виды деятельности, реабилитируя их перед ликом «чистого искусства». Раскрытие прагматической сущности архитектуры приобретает ведущую тональность, неся художественную ценность и демонстрируя инженерную эстетику: идеи конструктивизма, функционализма и прочих смежных стилей.

Помимо проникновения искусства внутрь города, в его каркас, сами города проникли в искусство. Город – это, безусловно, участок местности, что не препятствует изъятию в качестве топоса, места уже вне карты или безымянной локации, вырезанной при помощи языка. Все чаще город с сопутствующей символикой брался авторами в качестве места действия, иногда воплощая подобие «художественного героя».

Это понятная среда, наделенная как геометрическими, так и смысловыми, текстуальными свойствами, автономным нарративом, что подчеркивается множеством мыслителей. Город артикулирует постоянную динамику, вытесняющую покой и стабильность, создает лейтмотив движения из-за неуемности жизни, которой он предоставляет простор в интертекстуальной среде, готовой впитать новое. Описание города не ограничено дескрипцией облика, авторы воссоздают удаленные уголки мира или знакомые окрестности, прибегая к передаче смысловой архитектоники, откалиброванной узнаваемыми внешними атрибутами. Несмотря на содержательную идентичность, есть разные по функциям и характеру возникновения города. Города привязываются к точке отсчета, стягивающей людей: ей может служить военный гарнизон, предприятие, порт. Однако со временем значение предпосылок такого рода для возникновения сообщества утрачивается; степень влияния, оказываемая на жителей со стороны конкретного единичного организационного принципа, снижается, и остается ключевой параметр – густонаселенность. Эффект, родственный эффекту Матфея[8] и в намечающемся сходстве указывающий на второй значимый аспект – экономическое благополучие. Численность населения и сконцентрированные богатства, на мой взгляд, неизменно прорисовываются в сюжетах как фон и одновременно как базовые принципы, приносящие с собой коррелирующие смыслы. При помощи языковых средств авторам удается передать специфику локаций, подчеркнув суть города-призрака, провинциальной окраины, инновационного или стагнирующего мегаполиса.

Параллельно художественным новациям в области выразительных подходов, помогающих воссоздать атмосферу места, складывался новый архетипичный образ города. В первую очередь, города предстоящего, города будущего, к которому вели перемены, разогнанные стремительностью научных открытий, резонировавших с повседневностью. Образ, навеянный синтезом предвкушаемых достижений и авангардистских умонастроений, подталкивал перекраивать быт здесь и сейчас, возводя до недавних пор немыслимое. Не в силу табуированности, а по причине исключительности, обязанной прогрессу, словно магнит уплотнявшему вокруг мест своего воплощения разобщенные детали человеческого.

Избыток гетерогенного, рассеянного на рельефе локальных сообществ, требовал гомогенизации, транспонирования на унифицированный лад. Именно визуальное позволило реализовывать потенциал множества коммуникативных кодов и стратегий, сосредоточенных в архитектуре и картографии, поддерживаемых тенденциями в экономике и политике, благодаря которым складывалось массовое общество, откликавшееся на возникшие в себе импульсы (постоянная рефлексия в реальности симулякров, умножающих желания).

Искусство увеличило способы явленности умозрительного и прежних привычных материальных объектов, становясь дополнением к наличному бытию или самостоятельным, отдельным предметам, размещавшимся в действительности, накрепко осев в обиходе простых людей, перемещавшихся по публичным пространствам. Произведения искусства начали составлять действительность, не только отвлеченно повествуя о ней, но и исчерпывая действительность как возможность бытия и потенциально иное выражение отношений между человеком, его присутствием и миром, где динамика – следствие воли человека и случайностей природы. Жизненный мир пересобирался, реконструировался, насыщаясь логотипами, вывесками, графикой и красками, позади которых стоял узнаваемый смысл (например, опасный красный и разрешающий зеленый). Такая действительность приобрела черты замкнутого пространства, где царит постоянная игра, занятая перестановкой, эклектикой и смешением. На мой взгляд, высокая степень влияния форм искусства как медиумов на калибровку наблюдаемости, осязаемости внутренних течений города обеспечила развитие идеи и образа города. Если ранее Природа служила источником случайностей и избытка возможностей, для которых конструировались культурные и технические противовесы, удерживавшие человека в мире, то концентрация усилий на придании образу города плоти поставила задачей адаптацию к стихии социального.

Искусство, в первую очередь осязаемое и визуальное, дало подспорье для символической организации новой среды и для регуляции течений смыслов, значимых исключительно в измерении человеческого. В широком смысле искусство проникло и в науку. Иллюстрирование гипотез, инфографика, эксперименты с визуализацией статистики и данных – это процесс поиска в том числе визуального языка, порой оригинального и соответствующего конкретной области исследований или кругу ученых. Искусство высказывания, мышления, письма и изложения мыслей – любой текст даже при рассмотрении эмпирических фактов несет в себе релятивистское и пластичное зерно абстракции, как минимум на расстоянии произведения описывая нечто отсутствующее и реконструируемое в дополнительном действии. Вдобавок науки коснулся эффект обновленной эстетики, где развернулась переоценка содержания эстетического наслаждения, обзаведшегося потенциалом для любования аспектами письма, текста, формул, вычислений. Так складывался огромный мир, что надлежало представлять и что поощрял рассказ о самом себе, созерцание себя как образа.

Модерн сменился постмодернизмом –