Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

Вместительность города по отношению к событиям, что могут произойти в нем, велика. Бесспорно, схожей – и лишь схожей, так как она больше, – вместительностью обладает Природа, но для города данное свойство принципиально. Среди его целей есть нужда построить интегрированное многообразие не в отрасли законов физики, где пересечение порождает случайность, но в постулируемых человеком смыслах. Эта потенция, с одной стороны, поддается регуляции, так как следует из материальных и виртуальных обстоятельств, предписанных среде в качестве открывающихся цепочек действий. С другой стороны, она контингентна ввиду логики принятия влекомых разными поисками субъектов, чье эпизодическое обращение к лиминальному участку разрешится развитием персонально выбранной траектории. Бесшовные переходы формируют клубок маршрутов, подпитывая творческую силу спатиализации, одновременно реализующей все категории времени, собранные в ожидании. Любое «сейчас» как ожидание в настоящем опирается на представление об усвоенных кодах, иллюстрирующих исторически устроенную данность городской жизни, и дает эволюционный задел, проторяя новые способы взаимодействия.

Широкий потенциал, таким образом, подразумевает отсутствие статичности и локальности любой точки на городском ландшафте. Пространство города не завершено, пусть и является бесшовным целым, не только в плоскости осваиваемого. Оно, в сущности, постоянно производится и эксплицируется из умозрительного в физическое, потому как принадлежит автопоэтической городской системе. Размыкая субъект в процессе спатиализации, которая актуализирует наличный пространственный порядок, город резонирует с изменчивым портретом человека.

Классически выведенное априорное у Канта наделено устойчивой связью с природой, собирательным именованием для изменчивой действительности и прямым указанием на всеобщность. Человек происходит из естественного мира, неся на себе его отпечаток, и сам является вещью-самой-по-себе, отчего возникает диспозиция ограничений и возможностей для контакта с миром. Неразрывная связь гарантирует поступление опыта в принципе, доступ ко всеобщему знанию, являющемуся внеопытным по сути. Однако она же возводит барьер на пути к полноценному пониманию природы вещей. Исключением будет самореференция в процессе познания природы, то есть обращение к себе как к синтезирующему механизму. Для городского обитателя слагаемые замещаются, Умвельт – уже не естественная данность, а искусственная конструкция, сама по себе ориентированная сугубо на коллективное для человека. Доопытное для новоприбывшего жителя прописано в синтезе когнитивных способностей, символического порядка обживаемой среды, уже собранной людьми, и в результате адаптации к ней.

Соответственно, мы можем противопоставить город природе. Природа устроена по своим законам, релевантным для любой физической деятельности, и продолжается для человека и человечества в целом, даже с высоты общего техногенного воздействия цивилизации скорее подбрасывая неудобные сюрпризы, уже заложенные в ее сущностные черты, нежели покорно подстраиваясь и качественно видоизменяясь под эти процессы. Исходя из этого, мы можем сказать, что город продолжается для человека единичного и продолжает человечество в целом, непрерывно развиваясь из соображений удобства и адаптации под запросы общества. Связь города, таким образом, артикулирует актуальное состояние общества и вторит ему, координируя единичные волеизъявления и преображаясь, порой кардинально, под коллективные. Сама плоскость социального динамична и предъявляет требование к новой окружающей действительности, взаимосвязи которой вбирает и делает актуально сосуществующими. Получается, что миметическая модель, относящаяся к экспликации потенциала естественного мира, в данном случае реплицирует и преображает надстройку, умножая территорию плеонексичной человеческой ассимиляции и симуляции природы, предупредительно компенсирующей неполноту людской природы.

Старая логика мимезиса природе осталась только лекалом и установкой восприятия, некогда релевантной диспозиции природы и включенного в нее человека, вынужденного считаться с ней в большей степени, чем он того желал. Отголоском легко воспринимаемого реализма, требующего минимальных интеллектуальных усилий для сопоставления со своим опытом. Исходно природа давала образы внутри себя, которым можно было подражать в процессе адаптации под устанавливаемые ей условия и в ходе параллельного различения деталей, взаимосвязей окружающей среды. Пристальное наблюдение за окружающим миром и сбывавшимися в нем случайностями обеспечивало траекториями для открытий, совершенствовавших приспособленность человека: наблюдение за птицами наводило на мысли о полете, наблюдения за реакциями материалов и за формой вещей – о новых изделиях, etc. В некотором смысле человек взаправду вызволял потенциал природы, черпая из нее вдохновения и образы, переносимые в плоскость своего Умвельта, сознательно конструируемого в дополнении данного природой и с долей резистентности к ее бытию. Постепенно стало возможным сделать акцент именно на резистентности, выделяющей отличия, в противовес идее дополнения и маркирующей обособленность возводимой символической реальности.

Новые формы присутствия сообществ людей, поглотившие материальные и символические пространства, заполнили львиную долю пустот, сквозь которые просматривался горизонт Природы. Город – форма открытости для человека и человеческого, вынуждающая приспосабливаться все, проникающее в нее: от воздуха, претерпевающего химические реакции, до флоры и фауны. Фактически город можно вообразить абсолютно невидимым, усилием воображения представив полное отсутствие сознательно оставленных следов человеческого пребывания. Тогда с обработанной материей за скобками останется уйма вторичных следствий людского присутствия, которые ни с чем не спутать: засвеченное небо, клубы дыма, организованные парки и причудливые островки незастланной почвы, концентрация зверей и насекомых, приспособившихся жить на периферии оборота ресурсов.

Городская распахнутость вовне как форма настроенности на мир не всегда имеет выверенную пропорцию открытости для остального мира и изоляционизма от него же. Ориентир новой Природы – она сама, то есть преимущественно человек. Явление, похожее на рефлексию в невероятно огромном масштабе, на мой взгляд, – это производная от оснований, когда-то обеспечивших восприятие городов в статусе субъекта. Задел на стихийность как превосходящую индивида величину, волнения которой необходимо принимать во внимание, но при этом ее метаморфозы заранее концептуально учитывают параметры личности в виде социального конструкта.

Рефлексия номинально не гарантирует обретение идеального порядка и внутренней гармонии. В разрезе человеческой жизни она совпадает с мгновениями затишья, с паузами, кроме того, у нее как и у экзистенциального проекта, где она применяется, есть биографические вехи, маркирующие ее эволюцию. Отчасти это пестуемый навык, при применении актуализирующий модус мышления с самообозреванием и самоанализом, который при последовательной критике, курирующей непредвзятость и решимость в выборе поля интеллектуальной деятельности, допускает совершенствование. История же не затихает, ее эволюция многопланова и формально не ведо́ма исключительно прогрессом. Она располагает легко различимыми тенденциями энтропии, оттого процедура реструктуризации, самооткрытия проходит параллельно притоку нового, ведя к усложнению, опережающему понимание со стороны целого, к энтропии самообладания и ориентации.

Слабое место, как следует из написанного мной, – сохранение понятности или понимания. Очевидно, город не может понимать сам себя. Сохраняя за ним образ субъекта, мы, вероятнее всего, вообразим его становление в виде экспансии от центра без оглядки на самого себя, так как процесс рефлексии и различения осуществляется другими компонентами среды – скажем, культурой