Эстетика распада. Киберпространство и человек на краю фаусина - Олег Деррунда

и людьми. Потому его понятность, закладываемая в новшества и расширение, всегда рискует быть достаточно авангардной, в частности при спонтанном росте. Например, в случае присоединения новых крупных населенных пунктов к агломерационной сети, юридически и институционально закрепляемой, но в полной мере не осмысленной материально (при претерпевании реакции извне) и в контексте самоидентификации жителей (то есть при реакции изнутри) за короткий срок.

Даже блюдение гомогенности не оберегает от ситуаций выхода за пределы абстрактной системы самого широкого плана, то есть от попадания на орбиту абстрактного центра враждебных, требующих калибровки или их, или себя и своего окружения смыслов. Но любой выход за пределы такой системы предполагает путь, начинающийся в старом. То есть наличие изоморфизма, предоставляющего систему координат. По сути, так начался постмодерн, где изоморфизм – это унисон итогов широчайшей модернистской коммуникации, увлеченной индустриализацией. Он одновременно образовал тотальность и принялся толочь ее тонкое равновесие в измерении смыслов. Наступил период избытка деталей и нюансов, осмысленного методами эклектики, синкретизма и коллажа, исполненного событий, истины которых уязвимы за пределами рукотворного аполлонийского мира, потому что эти истины событийны и относятся к становящемуся порядку культуры. Массовое общество, буржуа, мещанство, человек толпы породили качественно иное пространство смыслов и значений, прервав зацикленность на адаптации к естественному окружению и на его продолжении.

Повернув вспять глобальный зрачок, созерцавший сбывающуюся деятельность, пронизанную идеей прогресса, общество взялось пристальнее изучать себя, начав активнее осваивать плоскость по ту сторону телесного естества – естество умозрительное, способное вести за пределы Природы и человеческого. Подъем происходил в философии языка, появлялись новые модели философской антропологии, множились гуманитарные дисциплины, в том числе на стыке областей.

Рецептивная поступь на этой стезе провела общество и через военный опыт. Вместо устаревших стен и фортификаций, локально концентрировавших меры по обороне, осмысление конфликтов реконфигурировало город вообще. Война бесспорно враждебна городу, и любое его покорение сопряжено с ущербом. Тем не менее городское планирование в новой эпохе стало предполагать актуализацию модуса военного состояния, подготавливая территорию к контролируемому разрушению. Стратегия такого планирования, в сущности, противостоит распаду, реализуя в плане достижение абстрактной точки экстремума, от которой последует реконструкция. Партизанские войны, затяжные противостояния на улицах, смена доктрин – с доктрины наибольшего урона, влекущего аннигиляцию города, на доктрину поражения ключевых объектов, – все это стало частью обновления, предупреждающего чуждые городскому предназначению кондиции и смыслы.

Мир вступил в период постмодерна как в замкнутую экосистему, где мимезис задается увеличивающейся таксономией и отражением самого себя, в акте чего постепенно присваивается лежащее за пределами. Стена, скамейка, фонарный столб – все они как бы наблюдают друг друга, по задумке сосуществуя и возникая с учетом уже присутствующего. За любым объектом повседневности сокрыта политическая, социологическая или иная структура, нити которой простираются сквозь весь ансамбль строений и предметов, внесенных в город. Динамика неживой жизни постоянно актуализируется и дезинтегрируется как срастающееся целое благодаря процессу использования разных сред, необходимость в которых может отпасть. Идея прогресса поддерживает динамику умножения того, что неживо. И в первую очередь – потенциально заселенной площади, так как она поддерживает постоянно присутствующее общество. Чем больше места, тем больше людей и новых связей, насыщаемых, идущих к апофеозу, а после истончаемых, чтобы уступить место новым. Мануфактуры становятся лофтами и креативными пространствами, сменяются владельцы и арендаторы торговых центров и нижних этажей жилых домов, открываются, переезжают и закрываются корпорации и компании помельче.

В контексте одного дня и чуть более продолжительного интервала времени, а в особенности – на примере личного обладания недвижимостью и личных привычек – нам присуще сопрягать нейтральность пространства с осевшими в нем персональными чертами. Растягивая отрезок месяцев, лет, декад, вдумчивее озираясь по сторонам, что раздвигают горизонт среды, мы, вероятно, отметим иную логику: городу свойственно нейтрализовывать чрезмерно личные аспекты пространства. Условно мы способны различать квартиры изнутри, хотя в обстоятельствах современного импульса перехода от образа к типологии удастся выделить типичные атрибуты квартир разных слоев населения. Но еще менее различны эти личные уголки городского Умвельта снаружи, словно они заслонены от другой реальности. Унифицирующие принципы потенциально ставят человека перед самим собой, оставляя наедине как на распутье или в положении автономной точки бифуркации, что развернется событием конституирования себя и закрепления на ландшафте города. Избирательности и выбору вообще потворствует капитализм, расширяющий арсенал подходов к обозначению личного региона города. Однако множество способов для того, чтобы сообщать собственные поиски уникальной среде, не мешает городу оставаться на стороне сил и ресурсов, преимущественно общественных, которые в принципе обеспечивают сосуществование и масштабное функционирование, гомогенизируя складывающийся мир.

На рубеже модерна и постмодерна развивалось немало художественных течений, заявлявших о стремлении к обновлению оптики для восприятия человека и человеческого мира. Почти везде можно обнаружить незаметно или эксплицитно постулируемое методологическое правило – анонимность. Анонимность, что резонирует с идеями поиска новых выразительных средств, фундирующих мир и человеческое бытие. Анонимность, что позволяет индивиду по-новому быть сверх себя, а искусству – быть искусством всего одновременно. Знаменитый «Черный квадрат» Малевича – пример имперсонализма, произрастающего в темноте любой возможности, взятой в скобки «белым» окружающим и предметным миром, где авторское происхождение совмещено с абсолютной доступностью изображения каждому. Всеобщее равенство и мечта об унификации обретаются в неравенстве, соединяющем неповторимость и многочисленность трактовок. Само непонимание перед лицом неопределенности манифестирует идею множественности, суверенности каждого, одновременно переводя ожидание константы искусства в плоскость совместного творческого процесса, базирующегося на комментариях, трактатах, диалоге. И все же анонимность здесь является подавляющим модусом, сопутствующим любым рецепциям, что переходят к схоластически длинным диспутам. В социальном разрезе анонимность обнаруживается в диалектике единичного и всеобщего на ниве статистики. Человек остается человеком, обитающим и меняющимся в городе, однако легко может быть представлен в виде справочной информации, в строчке как придаток к статистическому индексу. Неопределенные и требующие коммуникации контуры личности сводятся к именам, статусу, иным емким параметрам, выносимым в правовое или другое институционально оформленное коммуникативное измерение.

Таким образом, переменчивость города, лиминальность его фрагментов, интонирующих личные решения в ритме рутинного быта, вводят вариативность сценариев существования, построенных на множественности контактов и точек соприкосновения. При этом тональность действующих элементов и приводящих их в движение механизмов дает появиться лейтмотиву одиночества посреди Природы для человека. Это почти стандартная позиция озадаченности перед лицом Большего, что обыкновенно подается в виде вопроса о смысле жизни, но в обновленном контексте дополняется уймой ролей, иерархически соотносящихся между собой и транспарантных при отсутствии материальных атрибутов, связующих роль со средой. Иными словами, остается проблема выбора, с ним – проблема узнавания Другого, так как одно дело – пребывать в конкретных обстоятельствах, выступающих внешним форм-фактором для